Цензура в книге Пазолини. Фото: Алексей Душутин / «Новая газета».

Уходящий год для российского книжного мира стал временем переходного периода от точечных преследований к жесткой цензуре и репрессиям. По сути, в них нет ничего нового: запреты и аресты, аресты и запреты.

По форме власть стала опираться на сочетание карательных мер и самоцензуры. Основным приемом стал принцип неопределенности, когда правовые рамки настолько размыты, что любой человек и любое издание/издательство/магазин могут подпасть под административное или уголовное преследование.

Сочетание репрессий и полного отсутствия понимания того, что можно, а что нельзя, привело к тому, что никто не чувствует себя в безопасности. В этом читается особо изощренное издевательство: власть как бы говорит — сами, своими руками все сделаете как миленькие.

Она создала в книжном мире такую напряженную обстановку, что чаще всего принуждать к ограничениям никого уже не надо. Многие ограничивают себя сами, зачастую еще до вступления новых запретов в силу, превентивно.

Ожидания от 2025 года радужными не были. Все уродливые явления, наблюдавшиеся в этом году, существовали и раньше: недопуск или отмена выступлений неугодных писателей и издательств на книжных ярмарках, доносительство, давление на инакомыслящих.

Обыски у книжников проводили, книги с продаж снимали, страницы закрашивали. Да и такие сильно повлиявшие на литературную жизнь законы, как запрет «ЛГБТ*-пропаганды», были приняты давно, еще в 2022 году.

В начале уходящего года прошел внеочередной съезд Союза писателей России, на котором эту доселе неприметную структуру возглавил помощник президента Владимир Мединский.

Сразу было понятно, что с приходом такой фигуры перемены неизбежны — и перемены в худшую сторону. Это воспринималось как резкое усиление госконтроля над литературным сообществом.

Однако многие еще питали иллюзии. Репрессии и цензура казались точечными и касались больше политики, нежели литературы как таковой: преследовали в основном не за творчество, а за общественную позицию и публичные высказывания.

Цензурирование книг воспринималось как нечто из ряда вон выходящее и вызывало изрядный шум. К этому даже можно было отнестись с юмором: „ вспомним, как в АСТ обыграли цензуру книги о Пазолини — получился перформанс, обладающий своей художественной ценностью.

Возможным апофеозом неприятностей виделись неучастие в какой-либо ярмарке или запрет книги (что тоже, разумеется, возмутительно), в самом крайнем случае — штраф.

Да и противостоять наиболее одиозным атакам вроде бы было еще возможно: удалось же осенью 2024 года отбить атаку на детскую литературу со стороны некого главы совета некого СРП по детской книге Николая Нилова.

Уходящий год развеял все остававшиеся иллюзии. В принципе, это логично: если в стране ликвидированы такие институты, как независимая журналистика, то нет оснований предполагать, что власти позволят существовать независимой литературе. Но людям свойственно надеяться, да и русское «авось» никто не отменял.

Увы, надежды оказались тщетны, и «авось» тоже не прокатило.

Уже 10 января, сразу после новогодних каникул, «Эксмо» объявило о снятии с продаж книги канадской писательницы Тилар Маццео «Дети Ирены». Почти сразу за ней попал под удар американский писатель Энтони Дорр с получившим Пулитцеровскую премию романом «Весь невидимый нам свет».

Перемены в худшую сторону. Это воспринималось как резкое усиление госконтроля над литературным сообществом.

Однако многие еще питали иллюзии. Репрессии и цензура казались точечными и касались больше политики, нежели литературы как таковой: преследовали в основном не за творчество, а за общественную позицию и публичные высказывания.

Цензурирование книг воспринималось как нечто из ряда вон выходящее и вызывало изрядный шум. К этому даже можно было отнестись с юмором: „ вспомним, как в АСТ обыграли цензуру книги о Пазолини — получился перформанс, обладающий своей художественной ценностью.

Возможным апофеозом неприятностей виделись неучастие в какой-либо ярмарке или запрет книги (что тоже, разумеется, возмутительно), в самом крайнем случае — штраф.

Да и противостоять наиболее одиозным атакам вроде бы было еще возможно: удалось же осенью 2024 года отбить атаку на детскую литературу со стороны некого главы совета некого СРП по детской книге Николая Нилова.

Уходящий год развеял все остававшиеся иллюзии. В принципе, это логично: если в стране ликвидированы такие институты, как независимая журналистика, то нет оснований предполагать, что власти позволят существовать независимой литературе. Но людям свойственно надеяться, да и русское «авось» никто не отменял.

Увы, надежды оказались тщетны, и «авось» тоже не прокатило.

Vladimir Medinsky. Photo: Mikhail Tereshchenko / TASS.

1. Все упоминания оруда судеб носят абсурдный характер, иногда анекдотический. Так, издательство «Бомбора» отцензурировало автобиографию Оззи Осборна «Оззи. Автобиография без цензуры». Вторую часть заголовка из новой версии все-таки убрали — очевидно, из честности.

2. В режиме страха перед цензурой даже финансовые соображения уже не играют особой роли. Так, в августе «Эксмо» приостановило продажи книги «Благословение небожителей» китайской писательницы Мосян Туниса, хотя в первом полугодии 2024 года эта серия романов стала лучшим бестселлером в России.

3. Цензура стала настолько тяжела, что о ней заговорили даже официальные лица. Еще летом спецпредставитель президента Михаил Швыдкой выступил за возрождение в РФ цензурного ведомства по советскому образцу, коли без нее никак нельзя.

4. Путин дважды за декабрь повторил мысль о том, что “иноагентам” в РФ не грозит уголовное преследование. Однако писателю Борису Акунину присудили заочно 15 лет заключения, в том числе по “иноагентской” статье. Дмитрия Быкова заочно приговорили к семи годам лишения свободы, в том числе по “иноагентской” статье.

5. Параллельно с силовиками не покладая рук трудились и законодатели: в этом году были приняты запретительные законы, которые ставят отрасль в чрезвычайно тяжелое положение. В первую очередь это бесконечная череда законов, направленных на ущемление прав “иноагентов” и прочих инакомыслящих.

6. На сегодняшний день цензура остается одной из самых острых проблем в российской литературной сфере. Ее тенденции усиливаются, а сама суть проблемы становится все более системной и абсурдной.