И вот снова, как бы в третий, как бы в четвёртый раз только за этот год, в воздухе висят ожидания возможного скорого если не мира, то хотя бы перемирия. Ожидания эти, как будто не просто висят, а скорее метаются: один план направляется в одну сторону, другой – в противоположном направлении, количество пунктов в них то уменьшается, то увеличивается, переговоры идут здесь и там, а завтра обещаются ещё где-то, суета неимоверная, но насколько она будет продуктивной, никто не может сказать… Но ожидания – это иррациональное существо, их трудно отключить, даже если ничего неясно. Сами собой приходят мысли о том, как будет потом. И эти мысли вовсе не бессмысленны, потому что с этим самым “потом” связаны не только надежды на то, что наконец-то прекратится “всё это”, но и тревожные предположения о том, с чем стране и обществу придется иметь дело сразу после того, как наступит хотя бы что-то похожее на мир.

Тревоги связаны с многим: как существовать с внешним (и собственным внутренним) миром после произошедшего; как восстанавливать экономику, приспособленную к военным рельсам за четыре года; как сосуществовать в новом мирном пространстве с почти миллионом повоевавших соотечественников, страдающих ПТСР и имеющих жесткие взгляды на жизнь; что делать с семьями, людьми и территориями, по которым прокатились военные действия, оставив развалины судеб, городов и поселков. И ещё с тем, что общество за годы поместило себя в картину мира, где в центре – специальная военная операция и всё с ней связанное, втянув себя в “битву за величие”.

И вот, словно незаметно, в эти дни Институт русского языка имени А.С. Пушкина признаёт слово текущего года “победа”. Конечно, это связано с юбилеем окончания Великой Отечественной войны, но как актуально это слово стало сейчас в новостных лентах.

Нет сомнений, что как бы не завершились переговоры и на что бы ни договорились, результат будет назван победой. Это обязательное словесное обрамление. Также очень актуально, что 25 ноября президент подписал Указ об утверждении Стратегии государственной национальной политики до 2036 года. В центре этой стратегии лежит утверждение, что российская государственная национальная политика основана на историческом опыте становления и развития России как самобытного государства-цивилизации и что современное российское общество объединено общим культурным кодом.

Термин “государство-цивилизация” впервые предложил китайский учёный Чжан Вэйвэй в 2011 году. Согласно ему, такими государствами могут считаться Россия, Китай и Индия. Статьи о государстве-цивилизации теперь становятся всё более содержательными и серьёзными. Различные тексты и инициативы нацелены на продвижение традиционных ценностей и структур.

Всё это подготавливает почву для возможного оформления новой идеологии в России. Существует возможность изменить Конституцию, чтобы соответствовать новым государственно-идеологическим приоритетам. Политтехнологи исследуют возможность внедрения новых концепций и идеологических инициатив в общество.

И так, новые медиа делают подводку к описанию новой идеологии – “продолжается работа над тезисами новой российской идеологии”. Это вызывает вопросы официальности данной идеологии, учитывая требование Конституции о отсутствии обязательной государственной идеологии. Возможно, в будущем Конституция будет изменена для поддержки новых идей и ценностей.