Фото: AP / TASS.

Все наши критики (а я слежу за литературой чуть не сорок лет), и умершие, и теперешние, все, одним словом, которых я только запомню, чуть лишь начинали, теперь или бывало, какой-нибудь отчет о текущей русской литературе чуть-чуть поторжественнее (прежде, например, бывали в журналах годовые январские отчеты за весь истекший год), — то всегда употребляли, более или менее, но с великою любовью, все одну и ту же фразу: «В наше время, когда литература в таком упадке», «В наше время, когда русская литература в таком застое», «В наше литературное безвремение», «Странствуя в пустынях русской словесности» и т. д., и т. д. На тысячу ладов одна и та же мысль», — кажется, такой пассаж мог бы появиться и теперь, но его пишет в 1877 году 55-летний Федор Михайлович Достоевский.

К тому времени с момента выхода романа «Преступление и наказание» прошло уже больше 10 лет, а затем напечатались и «Идиот», и «Бесы», и «Подросток». Достоевский пишет эти слова о критиках в январе 1877 года, а уже в октябре собирается заняться «одной художнической работой, сложившейся неприметно и невольно». Это он о «Братьях Карамазовых». Заканчивает Достоевский сетование, что и в прошлом месяце читал о «пустынях русской словесности». Напомню, что уже вышли «Война и мир» и «Анна Каренина» Толстого, «Очарованный странник» Лескова, «Обломов» Гончарова, «Отцы и дети» Тургенева.

Как каждый школьник или студент убежден, что после их курса или класса и образования-то, в общем-то, не было (ох, сколько раз я слышал про последний вагон, в котором оказался мой собеседник, — так ему посчастливилось учиться, после него-то всё уже!), как каждый просто не может после принятия очередного закона не написать «ночь темнее всего перед рассветом» у себя в соцсетях, так и каждый критик обязан, схватившись за голову, вопить, что «никогда еще не доходила литература до такого постыдного состояния».

«Ох, «доходила», — отвечал в одном из текстов Андрей Семенович Немзер. — Просто на посредственных или откровенно слабых сегодняшних сочинениях нет благородной патины, которая покрывает любой опус времен минувших, тем самым хоть в какой-то мере его «эстетизируя» и «облегчая жизнь» историку литературы».

Вот и сегодня выходят тексты о литературном процессе с заголовками «Прощаясь с Belle Époque» или еще что-то в духе «нонеча не то что давеча», с чем, в общем-то, и не поспоришь. Впрочем, « еще чаще, кажется, критики пишут о закате самой критики, что, как подразумевается, обязано навести читателя на мысль: «Какое счастье читать последнего из мужей ушедшей эпохи!».

Вот и один из интереснейших проектов наших дней — цикл лекций Дома творчества Переделкино о литературной критике от Античности и до современности. Среди лекций есть названия «Становление западной критики», «Время расцвета критики в России», но если есть становление и расцвет, то (законы сторителлинга нам подсказывают концовку) обязательно должен быть закат. И последняя лекция называется так: «Куда исчезли литературные критики? Блогеры, обозреватели и конец эпохи».

Когда-то профессор античной литературы в университете на первой лекции сообщил нам, первокурсникам, что на классицистах (это XVIII век в России) литература закончилась. А настоящая литература была только в античную эпоху, когда текст был подобен римской дороге, где между камнями нельзя было всунуть лист бумаги, так рассчитан был каждый миллиметр. Про римскую дорогу я до сих пор не знаю, правду ли он сказал, но в суждениях о литературе мне, который пошел на филфак, чтобы заниматься позднесоветским андеграундом, сразу привиделись некоторые умолчания.

Фото: Сергей Карпухин / ТАСС.

Мне представляется, что разница между «Куда исчезли литературные критики?» и рассказом об идеале литературы как римской дороге не так уж велика, как может показаться. Да, критика из года в год претерпевает все новые и новые метаморфозы, поскольку говорение вокруг вещи, которым и занимается критика, всегда зависит от контекста: кто говорит, кому, при каких обстоятельствах, даже если вещь и остается всегда неизменной. Что, скажем прямо, не так: и вещь — т.е. литература — меняется постоянно.

Но одно изменение в литературной критике выбивается особенно, поскольку оно спорит с ухом: „ когда мы говорим, что кто-то кого-то критикует, то в критике слышится брань, ругань, укор. А на деле — литературная критика почти совсем ушла от ругательных рецензий.

Литература на русском языке долгое время среди прочего выполняла важную клановую функцию — из наших ты или из чужих. В литературе содержалось «мы», которое проявлялось в том, кого ты цитируешь: например, запрещенного или официального. У каждой группы населения был свой список летнего чтения.

В 2012 году один из самых ярких поэтов того времени Григорий Дашевский говорил: «Сверхплотная цитатность в перестроечных стихах Кибирова была совершенно уместна, потому что тогда было время хоронить общих мертвецов — всех сразу, и советских, и русских классических — и в последний раз их собрать; но с тех пор это окликание мертвых превратилось просто в гальванизацию, как, например, в стихах Быкова* — они потому и популярны, что верно отражают наше нежелание расставаться с этими мертвецами, нас будто бы до сих пор объединяющими. Ведь цепляние за узнаваемые цитаты, размеры, образы в популярных стихах происходит во многом от страха реальности, от страха оказаться среди чужих, от страха признать, что уже оказался среди чужих. Нет уже никаких цитат: никто не читал того же, что ты; а если и читал, то это вас не сближает. Время общего набора прочитанного кончилось, апеллировать к нему нельзя. Работает та речь, которая уместна в данной ситуации: мгновенной ситуации, как она сложилась между нами, которую мы оба видим одинаково, — и только на это мы можем опираться».

Раньше критик не столько отделял красивые цветки в букете от уродливых, сколько подхватывал разговор, расположенный между книгами. В пространстве общего чтения, литературного «мы», задачей критика было не рассказать о существовании тех или иных книг и авторов, а вписать их в общий культурный контекст — если угодно, дискурс. Однако оценка критика важна, так как она дает понимание, к какому из кругу автора можно отнести. И если Лев Аннинский или Борис Кузьминский говорят, что книжка — дрянь, то это говорит не столько о самом тексте или ее авторе, сколько о той группе людей, которая стоит за одним или другим критиком. Долгое время критик был послом в литературе.

В нулевые появляется новое поколение критиков. Каждый год возникают и исчезают авторы, издательства, книжные ярмарки и т.д. Лев Данилкин — главный критик нулевых годов — составлял списки из десятков книг, и его читатели, как потерянные мужья со списком продуктов на неделю, ходили по магазинам и ярмаркам. Теперь критик должен сообщать, что, у кого и где вышло. Ему не нужно ругать или хвалить, он никого не представляет.

„ Критик теперь не дипломат, а метеоролог: завтра пасмурно и выйдет новый роман Пелевина; сегодня +20, ощущается как +15, вышел новый роман Еганы Джаббаровой, ощущается как новый роман Оксаны Васякиной.

Фото: Антон Новодережкин / Коммерсантъ.

Вальтер Беньямин в своем знаменитом эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» писал: «Поступательное развитие прессы, которая начала предлагать читающей публике всё новые политические, религиозные, научные, профессиональные, местные печатные издания, привело к тому, что всё больше читателей стало — поначалу от случая к случаю — переходить в разряд авторов. Началось с того, что ежедневные газеты открыли для них раздел «Письма читателей», а сейчас ситуация такова, что нет, пожалуй, ни одного вовлеченного в трудовой процесс европейца, у которого в принципе не было бы возможности опубликовать где-нибудь информацию о своем профессиональном опыте, жалобу или сообщение о каком-либо событии. Тем самым разделение на авторов и читателей начинает терять свое принципиальное значение. Оно оказывается функциональным, граница может пролегать в зависимости от ситуации так или иначе. Читатель в любой момент готов превратиться в автора. Как профессионал, которым ему в большей или меньшей мере пришлось стать в чрезвычайно специализированном трудовом процессе, пусть даже это профессионализм, касающийся совсем маленькой технологической функции, он получает доступ к авторскому сословию».

До начала XX века критик был на той же ступени, что и автор — в его распоряжении было печатное слово, это делало его почти недосягаемым для человека обычного, даже пусть и грамотного. «Письма читателей» изменили функцию критика — ему нужно было доказывать свое превосходство.

С приходом интернета все снова поменялось. Если весь предыдущий век право на слово давали газета или журнал, то теперь его никто не может дать или забрать. Теперь н