Эта статья является продолжением серии статей социолога Алексея Семенова-Труайя о феномене памяти и попытках государства использовать ее в своих целях. Фото: Алексей Душутин/ “Новая газета”.

Загадка исчезнувшего мгновения. Пять минут назад вы читали первый абзац этой статьи. Где он сейчас? Не в книге – буквы остались, но тот момент чтения, с вашими мыслями, эмоциями, контекстом – исчез. Не в мозге – нейроны перестроились миллион раз с тех пор. Прошлое испарилось, растворилось, перестало существовать. И все же вы помните его. Более того – принимаете решения, основываясь на том, чего больше нет. Строите завтрашний день из материала вчерашнего. Спорите о событиях, которых никто из спорящих не видел. Мстите за обиды, нанесенные давно умершими людьми. Как возможна память о том, чего нет? Этот вопрос мучил мыслителей две с половиной тысячи лет. И каждая эпоха отвечала на него по-своему – не потому, что предыдущие ответы были неверными, а потому, что сам вопрос менялся вместе с тем, как люди понимали время, личность, общество.

История изучения памяти – это детективное расследование, где главный подозреваемый постоянно меняет обличье. То он предстает восковой дощечкой души, то рекой длительности, то полем социальных рамок, то пластилином, из которого власть лепит удобное прошлое. Попробуем проследить за этими превращениями. Но предупреждаю: к концу первой части мы не получим ответа. Мы только поймем, почему память – это проблема, а не данность.

Сократ и парадокс познания. Начнем со странного диалога Платона “Менон”, где Сократ задает юноше-рабу геометрические вопросы. Раб, никогда не учившийся математике, вдруг начинает давать правильные ответы. Как такое возможно? Сократ предлагает радикальную версию: душа помнит знания из прошлых жизней. Познание – это не получение нового, а припоминание забытого. Вся мудрость уже была – надо лишь вспомнить. Звучит мистически. Но за этим стоит серьезная проблема: откуда берутся идеи, которых нет в опыте? Почему ребенок понимает, что такое справедливость, если никогда не видел ее чистого воплощения? Сократовский ответ: “потому что идея справедливости существует до опыта, где-то в мире идеальных форм. Память – это связующая нить между вечным миром идей и преходящим миром вещей.

Здесь впервые прозвучала мысль, которая будет повторяться в разных обличьях тысячелетиями: память – не просто психологическая функция, а то, что делает нас людьми, связывает с чем-то большим, чем мимолетное ‘здесь и сейчас’. Платон: восковая дощечка души. В диалоге “Теэтет” Платон предложил метафору, определившую размышления о памяти на два тысячелетия вперед. Представь, говорит он, что в душе каждого человека есть восковая дощечка. Когда мы что-то воспринимаем, на воске остается отпечаток – как от печати на сургуче. Пока отпечаток четкий, мы помним. Когда стирается – забываем. У кого-то воск мягкий и чистый – такие люди легко запоминают, но так же легко забывают, ибо новые впечатления стирают старые. У других воск твердый и неровный – им трудно запомнить, но раз запомнив, они хранят знание долго. Элегантно. Но вот загвоздка: если память – это отпечаток на воске, то помнить можно только то, что было воспринято. А как быть с тем, чего мы не видели, но знаем? Как хранятся абстрактные идеи – справедливость, красота, истина? Их никто никогда не воспринимал чувствами. Платон решает проблему через теорию припоминания: абстрактные идеи душа видела до рождения, когда пребывала в мире идеальных форм. Земная жизнь – это процесс постепенного вспоминания того, что душа знала изначально.

Красивая философия. Но уязвимая: если все знание – это припоминание, откуда берется новое? Фото: Алексей Душутин/ “Новая газета”. Аристотель: след прошлого восприятия. Ученик Платона отверг мистику учителя. Для Аристотеля память – не связь с миром идей, а биологическая функция, общая у людей и животных. В трактате “О памяти и припоминании” он пишет: память – это обладание образом как копией прошлого восприятия. Ключевое слово – “прошлого”. Нельзя помнить настоящее или будущее. Память всегда отсылает к тому, чего уже нет. Но как возможно “обладать” тем, чего нет? Аристотель предлагает различие: есть образ (то, что существует сейчас в душе) и первообраз (то, что было когда-то и чего больше нет). Память – это образ, который указывает на исчезнувший первообраз. Звучит просто. Но попробуйте подумать об этом чуть дольше: я помню нечто, чего больше нет, через нечто, что есть сейчас, но не тождественно тому, что было. Память оказывается парадоксальным мостом между бытием и небытием. Аристотель идет дальше. Он замечает: помнить и припоминать – разные вещи. Память непроизвольна – образы всплывают сами. Припоминание – это поиск, активное усилие восстановить забытое. Это почти охота: ты знаешь, что знал нечто, но никак не можешь схватить ускользающий образ. Почему же одно вспоминается легко, а другое с трудом? Аристотель нащупывает ответ: важны ассоциации. Образы связаны между собой – по сходству, по контрасту, по смежности во времени. Тронув одну нить, можешь вытащить целую сеть воспоминаний. Эта идея окажется на удивление живучей. Через два тысячелетия британские эмпирики (Локк, Юм, Милль) построят на ней целую теорию, а в XX веке нейробиологи обнаружат, что память действительно работает как сеть ассоциативных связей. Но у Аристотеля остается неразрешенная проблема: если память – это образ прошлого восприятия, то как быть с памятью о том, чего никто не воспринимал? О предыстории рода? О событиях, случившихся до нашего рождения? Этот вопрос древние так и не решат. Понадобится почти две тысячи лет, чтобы кто-то догадался: память может быть не только индивидуальной. Античные философы бились над вопросом “где хранится прошлое?”. Христианские мыслители задали вопрос страннее: а существует ли прошлое вообще?

Августин: парадокс трех несуществующих времен. В “Исповеди” (книга XI) Августин Блаженный формулирует загадку, от которой кружится голова. Что такое время? Если меня не спрашивают, я знаю. Если спросят и попробую объяснить – не знаю. Он начинает рассуждать: прошлое уже не существует. Будущее еще не существует. Настоящее – это лишь неуловимое мгновение, которое постоянно исчезает, превращаясь в прошлое. Получается парадокс: все три времени не существуют. Прошлого уже нет, будущего еще нет, настоящее – это граница между двумя несуществованиями, сама по себе лишенная протяженности. Но если времени нет, как мы можем помнить прошлое, ждать будущего, переживать настоящее?

Августин предлагает решение: время существует в душе. Не объективно, а субъективно. Есть три формы присутствия: Настоящее прошедшего – это память. Настоящее настоящего – это внимание, созерцание. Настоящее будущего – это ожидание, предвосхищение. Все три – здесь, сейчас, в душе. Прошлое не “где-то там, позади”, а присутствует в памяти прямо сейчас. Будущее не “где-то там, впереди”, а существует в ожидании. Это революционная идея: время – не объективный контейнер, в котором текут события, а способ, каким душа переживает последовательность. Августин понимает: память – это не хранилище образов (как у Платона), а модус присутствия прошлого в настоящем. Это не склад, а живая деятельность души, которая удерживает исчезнувшее, не давая ему окончательно кануть в небытие. Но он сталкивается с новой загадкой. Как можно измерить время, если его нет? Как сказать “это длилось дольше, чем то”? Ведь пока мы измеряем прошедшее, его уже нет, а будущее, которое мы собираемся измерить, еще не наступило?

Августин предлагает: мы измеряем не само время, а след, оставленный временем в душе. Память длительности – вот что мы измеряем. Не объективные часы, а внутреннее переживание протекания. Здесь прорастает зерно идеи, которая через полторы тысячи лет расцветет у Анри Бергсона: время – это не что-то внешнее, а внутренняя длительность сознания. Августин останавливается на пороге вопроса, который не мог задать: а если память – в душе, то как возможна общая память? Как целый народ помнит свое прошлое? Для христианского мыслителя каждая душа индивидуальна, бессмертна, неповторима. Коллективная душа – это ересь. Чтобы додуматься до коллективной памяти, миру придется пережить еще несколько эпох.

Порог Нового времени: память или забвение? Между Августином и следующим прорывом – странная пустота. Средневековье мало интересовалось памятью как философской проблемой. Возникали техники памяти – мнемонические приемы для запоминания проповедей, молитв, текстов. Но саму природу памяти почти не обсуждали. Почему? Возможно, потому, что для средневекового человека прошлое не было проблемой. Мир виделся неизменным – вчера, сегодня, завтра одинаковы. Время циклично: весна, лето, осень, зима повторяются, как литургический календарь. История движется по кругу, от творения к Страшному суду, а между этими точками – вечное воспр