Фото: Дмитрий Духанин / Коммерсантъ.
Эта публикация начинает новый цикл статей социолога Алексея Семенова-Труайя о феномене коллективной памяти.
Тихий кабинет в институте РАНХиГС. За окном московская зима, на экране компьютера — тысячи анкет. Дарья Хлевнюк прокручивает таблицы с ответами россиян на вопросы, которые не дают покоя ни ей, ни ее коллеге Григорию Юдину* уже несколько лет. Как бы вы поступили, если бы знали, что ваш сосед укрывает от властей еврейскую семью? Что делать, если выяснилось, что ваш дед участвовал в сталинских репрессиях? Можно ли оправдать доносительство ради государственной безопасности?
Вопросы болезненные, но необходимые. Исследователи хотят понять, как российское общество относится к самым тяжелым страницам своей истории. Каковы моральные основания для принятия решений о прошлом? Как формируется коллективная память? Чистая наука, благородная цель — лучше понять свое общество. Дарья не подозревает, что составляет подробную карту для тех, кто будет этой памятью управлять.
От Кольберга до Кремля Лоуренс Кольберг. Фото: архив. Метод, которым пользуются российские социологи, родился в американских лабораториях полвека назад. Лоуренс Кольберг изучал нравственное развитие детей, предлагая им решать этические дилеммы. Самая знаменитая — про некоего Хайнца, чья жена умирала, а лекарство стоило слишком дорого. Украсть лекарство или дать жене умереть? Как рассуждает ребенок, принимая такое решение?
Кольберг открыл удивительную вещь: „ в моральных дилеммах люди не могут лукавить. Их выбор выдает подлинную систему ценностей — не ту, что они декларируют публично, а ту, по которой действительно живут. Метод оказался настолько точным, что психологи до сих пор используют его для диагностики нравственного развития.
Но то, что работало с детьми в лаборатории, неожиданно оказалось применимо к целым народам. Если заменить выдуманные дилеммы историческими, можно с хирургической точностью выяснить, как общество на самом деле относится к своему прошлому. Не то, что оно говорит в опросах общественного мнения. А то, как оно готово поступать в ситуации морального выбора.
Дарья Хлевнюк. Фото: соцсети. Результаты исследования РАНХиГС озадачили самих авторов. Российское общество оказалось расколото на несколько кластеров исторической памяти, каждый со своей системой ценностей. Одни склонны к покаянию — готовы признать ошибки прошлого и извлечь из них уроки. Условная «Испания», как назвали этот кластер исследователи. Другие предпочитают забвение — лучше не ворошить прошлое, сосредоточиться на будущем. Условные «Нидерланды». Третьи выбирают героизацию — акцентируют достижения, а проблемы либо замалчивают, либо оправдывают высокой целью. Условная «Сербия».
Исследователи нанесли на карту ценностные расколы с географической точностью. Выяснили, что выбор сценария зависит от образования (чем выше, тем больше склонность к покаянию), возраста (пожилые предпочитают героизацию), места жительства (мегаполисы тяготеют к критическому осмыслению), религиозности (верующие чаще выбирают забвение).
Казалось бы, чистое знание. Социальная диагностика. Попытка понять, что происходит с коллективной памятью в современной России.
Когда карта становится территорией То, что произошло дальше, до сих пор удивляет самих исследователей. Их научные выводы начали жить собственной жизнью. Типология «Испания — Нидерланды — Сербия» стала использоваться далеко за пределами академических кругов.
Политтехнологи получили то, о чем могли только мечтать: точную карту общественного сознания с координатами каждой группы. Теперь они знали, на кого воздействовать, какими методами, через какие каналы. Где искать союзников для каждого сценария политики памяти. Как апеллировать к ценностям разных групп. Научная типология превратилась в инструкцию по применению.
Фото: Агентство «Москва». Произошел странный эффект обратной связи. Общество узнало о том, как устроена его собственная память, и это знание немедленно начало влиять на то, как эта память функционирует. Люди стали по-другому говорить о прошлом, зная, что их отношение к истории изучается, классифицируется, используется. Социальная термодинамика системы изменилась. Температура выросла — все стали активнее обсуждать исторические темы, понимая, что это кого-то очень интересует. Давление увеличилось — разные группы почувствовали, что идет борьба за интерпретацию истории, и каждая стала защищать свою версию. „ А вот объем — пространство для свободного обсуждения — начал сжиматься, потому что исследования показали, какие подходы к прошлому «правильные», а какие нет.
Это фундаментальное отличие социальных наук от естественных. Когда физик изучает законы гравитации, гравитация от этого не меняется. Но когда социолог изучает механизмы коллективной памяти, сама память трансформируется под воздействием этого знания.
Семейные истории как государственная политика В это же время в маленькой квартире на окраине Воронежа студентка Аня записывает на диктофон рассказ бабушки о войне. Как эвакуировались из Ленинграда зимой сорок первого. Как отец не вернулся с фронта. Как мать одна поднимала четверых детей. Аня пишет курсовую о семейной памяти, ей нужны живые свидетельства для диплома. Девушка не подозревает, что участвует в грандиозном проекте картографирования человеческого сознания. Что ее курсовая — одна из тысяч капель в океане исследований того, как работает коллективная память. И уж тем более не догадывается, что эти знания будут использованы для управления тем, как ее собственные дети станут помнить прошлое. Биографический метод кажется самым невинным из всех инструментов изучения памяти. Исследователь садится рядом с пожилым человеком, включает диктофон, задает деликатные вопросы: «Расскажите о ваших родителях. Что помните о коллективизации? Как в семье относились к советской власти?» Простой сбор устных историй. Сохранение человеческого опыта для потомков. „ На самом деле это разведка территории коллективной памяти. Исследователь выясняет, как формируются семейные нарративы. Какие события героизируются, какие замалчиваются. Как передаются политические установки от поколения к поколению.
Какие механизмы заставляют одни семьи хранить память о репрессиях, а другие — о трудовых подвигах. Елена Рождественская, классик российской биографической социологии, честно пишет в своих работах: через семейные истории можно понять «кривые жизненного пути» целых поколений. Реконструировать социальную историю через призму личного опыта. Но при этом она не замечает, что кривые можно не только изучать — их можно корректировать.
Логика проста. Если ты знаешь, как формируются семейные нарративы, ты можешь влиять на этот процесс. Если понимаешь, как семейная память воздействует на политические установки, можешь создавать «правильные» семейные истории. Как это работает на практике? Очень тонко. СМИ начинают освещать исторические события под определенным углом. Документальные фильмы расставляют нужные эмоциональные акценты. Книги популярных историков формируют общий интерпретационный фон. Постепенно эти трактовки проникают в семейные разговоры. Дед, который всю жизнь рассказывал о войне одним образом, вдруг начинает говорить по-другому — не потому, что изменились его воспоминания, а потому, что изменилось то, как «принято» о войне рассказывать. Семейная память корректируется в режиме реального времени.
Фото: Агентство «Москва». Внуки получают уже «обновленную» версию семейной истории. На ее основе формируют свою идентичность, свои политические предпочтения. Через двадцать-тридцать лет в обществе доминирует новая версия прошлого. Люди искренне верят, что она основана на подлинном семейном опыте, не подозревая, что этот «опыт» был деликатно сконструирован.
Машины по производству смыслов Третий инструмент изучения памяти — контент-анализ — родился во время Второй мировой войны. Американские исследователи пытались расшифровать код нацистской пропаганды. Анализировали тысячи текстов, выявляли повторяющиеся образы, измеряли эмоциональную нагруженность слов. Хотели понять логику вражеского воздействия на сознание. Метод сработал блестяще. Но обнаружилась неожиданная вещь: те же самые инструменты можно использовать для создания собственной пропаганды.
Понимание механизмов воздействия автоматически превращается в технологию воздействия. Современный контент-анализ в сфере исторической памяти работает как обратная инженерия сознания. Сначала диагностика: исследователи изучают тысячи текстов — статьи в газетах, посты в социальных сетях, комментарии в интернете. Выясняют, какие образы прошлого доминируют в массовом сознании. Сталин — тиран или эффективный менеджер? Репрессии — трагедия или необходимая мера в условиях внешней угрозы? Победа в войне — результат героизма народа или мудрости руководства? Коллективизация — модернизационный прорыв или насилие над крестьянством.
Результат такого анализа — точная карта распределения смыслов в обществе. Своего рода
