Иллюстрация: Петр Саруханов / «Новая газета».
18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ГЕНИСОМ АЛЕКСАНДРОМ АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ГЕНИСА АЛЕКСАНДРА АЛЕКСАНДРОВИЧА.
Космополит У всех антисемитов есть друзья-евреи, но и у евреев есть друзья-антисемиты, один есть и у меня. — Бог, — говорит он, — создал вас, евреев, чтобы человек задумался. Я задумался, но ни к чему не пришел. Возможно, потому, что я еврей ровно настолько, чтобы меня таким считали, и то не всегда, а когда припрет.
Скажем, когда началась… и мне это не понравилось, мои оппоненты спорили со мной лаконично и безграмотно. — Порхатый, — объясняли они, враз исчерпав аргументы и школьный запас орфографии. Первый раз я столкнулся с этим доводом в десять лет, когда был в пионерском лагере. На линейке одна новенькая вгляделась в меня и отчаянно закричала: «Он же еврей!» Не констатация факта звучала в этом возгласе, а сумма оценок, выражавших патологически сложное отношение к тому, кем я был и что значил. Больше, чем приговор, выкрик девочки характеризовал мое положение в мире. Именно недосказанность вывода делала его универсальным. Одно слово, в котором, в сущности, не было ничего оскорбительного, определяло меня навсегда, ибо не требовало, не нуждалось, да и не позволяло никаких дополнений: «еврей» — этим всё сказано. Так я открыл тайну своего происхождения и научился с нею жить.
Задолго до того, как прочел об этом у Сартра, я усвоил, что евреем является всякий, кого таковым считают. И это значит, что выбор принадлежит не мне, не папе с мамой, даже не паспортистке из отделения милиции, а незнакомому каждому: всякому, кто захочет.
В мое время еврейская национальность была пикантной, как скабрезный анекдот. О ней не всегда говорили вслух и часто обиняками. Так, в основополагающем кулинарном компендиуме Вильяма Похлебкина «Кухня советских народов» нашлось место и для еврейских рецептов, но только в самом конце — между оглавлением и гастрономией Заполярья. Поскольку я знал только советских евреев, то думал, что все они — от управдома до членов ЦК — были одинаковыми, ибо несли в себе не совсем приличную тайну своего еврейства. Теперь-то мне кажется, что евреи всех стран и народов отличаются друг от друга. — Особенно, — подсказывал Бахчанян, — когда поют «еврейские песни о родинах». Но тогда, мальчишкой, я жил с самым причудливым коленом, которое таковым себя даже не считало, потому что за него это делали другие. Еврейская национальность была мерцающей, головоломно сложной, включала множество оттенков и причудливых сочетаний. Взять, к примеру, моего отца, национальность которого — и то кратко — можно было определить так: русский еврей-космополит советского разлива. Отец всегда помнил, что вырос возле Еврейского базара в Киеве, говорил на идиш и живо интересовался любым упоминанием о евреях, считая, что само существование этого племени подразумевает здоровый скепсис по отношению к тоталитарной власти. Но это не мешало ему знать наизусть всего «Евгения Онегина» и благоговеть перед остальной классикой, вовсе не обязательно русской. Для него любая культура служила лестницей, ведущей с того же Евбаза в свободный, но запретный мир, куда он и добрался, переехав в Америку и загрустив в ней по прошлому.
Стена плача у евреев одна, а родины все-таки разные. Фото: AP / TASS.
Со мной еще сложнее. То, что для отца было хобби и упражнением в самосовершенствовании, для меня стало профессией, более того — призванием, включающим еврейскую составляющую наравне с остальным. Не удивительно, что я перебрался в Нью-Йорк, где национальное устроено на манер шведского завтрака и служит даже не вторичным признаком. В такой среде еврейский вопрос ничем не отличается от мириада других — несущественных, неразрешимых, вздорных. Самое глупое, что я в это действительно верил. Я даже назвал одну книгу «Космополит», считая таковым квартиранта Вавилонской башни и абонента Александрийской библиотеки. — Чепуха, — сказала жена, — в нашем отечестве «космополит» переводится как «жидовская морда», но я ей не поверил, потому что любил Вуди Аллена. Его вечный герой — еврей-ипохондрик, чей космический невроз требует уже не психиатра, а теолога. Каждый его фильм, пьеса, юмореска — опыт философского юмора, сочетающего пафос с издевкой.
Вуди Аллен превратил метафизику в зрелищный спорт. Следить за схваткой маленького еврея-очкарика со Вселенной — увлекательное занятие.
— Особенно, — вывел я для себя, — тем, кто вроде меня живет в Нью-Йорке. Как Фолкнер — Йокнапатофу, как Джойс — Дублин, как Булгаков — Киев, Вуди Аллен создал свой мифический Нью-Йорк и населил его похожим на себя народом, к которому я надеялся примазаться. Сперва, как выяснилось намного позже, это не удалось самому Вуди Аллену, которого выдавили из его любимого города. Еще позже оказалось, что и остальным евреям не так легко забыть о своем месте даже в Нью-Йорке, где их больше, чем в Иерусалиме.
В то утро огромный квартал, отведенный под кампус славного Колумбийского университета, пребывал в небывалой тишине. Она была особенно тревожной по сравнению с предыдущей ночью, когда пропалестинская, а на самом деле просто антисемитская демонстрация не давала заснуть соседям от Бродвея до Гудзона. Буйство студентов и неизвестно откуда взявшихся палестинских активистов прекратила вооруженная полиция. Оцепив университет, она опустошила аудитории. В одной, где забаррикадировались самые упорные, пришлось выломать старинные двери. Поле боя осталось за властями, и когда я приехал посмотреть на него, улицы были непривычно пусты. Навстречу мимо полицейских фургонов шел одинокий прохожий. Приглядевшись, я увидел на нем вызывающе белую, как на празднике, кипу. Собственно, для того он сюда и пришел, чтобы показать себя. Для него «еврейский вопрос» вновь требовал ответа, впрочем, как и для меня.
Вуди Аллен. Фото: ZUMA / TASS.
Янкель Эволюция русского еврея не началась с Гоголя, но достигла своего апогея в «Тарасе Бульбе». В этом сказалась эпическая, почти фольклорная и во многом сказочная природа повести. Если Тарас богатырь, то Янкель играет роль приставленного к нему даже не автором, а жанром (и Проппом) волшебного помощника. Это не сразу заметно, потому что мы встречаем еврея в крайне униженном состоянии. Сперва Янкель представляется читателю родным — из-за того же Гоголя — маленьким человеком, настолько маленьким, что он сделался «несколько похожим на цыпленка». Однако, как и Башмачкин, который приобрел к концу инфернальный облик и бандитский характер, Янкель постепенно вырастает. Начав мелким торгашом, он приобретает злодейские черты совсем другого масштаба. «Он уже … высосал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие в той стране… все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья; как после пожара или чумы, выветрился весь край. И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и все воеводство». В новом качестве еврей захватывает все больше повествовательного пространства, становится более важным и более знакомым гоголевскому читателю. Он, прямо скажем, живо напоминает черта из «Ночи перед Рождеством», который, с одной стороны, может украсть луну, а с другой — боится кузнеца Остапа. Вроде него и Тарас, который ищет помощи у евреев, потому что «вы, жиды, на то уже и созданы. Вы хоть черта проведете: вы знаете все штуки; вот для чего я пришел к тебе». И действительно, Янкель, хоть и за деньги, служит верным помощником Бульбе. Он почти выкупил Остапа из темницы, а не преуспев в этом благородном деле, сопровождает Тараса на лобное место: «и жид, как нянька, вздыхая побрел вслед за ним». Это «жалкое место» не вписывается в устойчивый образ еврея с его «вечною мыслью о золоте», но оно и не поражает читателя, ибо удивительно всё, что в повести связано с евреями. Придя к ним за помощью, Тарас и его автор пользуются возможностью, чтобы отправиться в совершенно другой мир. Поляки-католики представляют безусловных врагов. Не в силах даже ради конспирации вынести их присутствие, Тарас разразился не к месту бранью по теологическому поводу: «— Врешь ты, чертов сын! — сказал Бульба. — Сам ты собака! Как т
