Окончание очерков о русском народе антрополога Романа Шамолина. Начало — часть 1, часть 2.

Если под “народом” понимать некую устойчивую коллективную среду социальной и культурной жизни, то можно ли сказать, что в русском варианте истории эта среда формировалась и направлялась православием? Да, можно. Сказать: “русский народ” и “православный народ” — это, на известном концептуальном уровне, на уровне некоей “русской идеи”, — все равно что произнести синонимы.

Но можно ли из самого названия — “православный” — выводить тот факт, что русский народ определяется своей особой религиозностью? Что русская коллективная среда является неким особо религиозным феноменом? Народ-богоносец. Интересно обратиться к знаменитому философскому сборнику “Вехи”, где наиболее блестящие на начало ХХ века русские мыслители представили свои тексты. “Вехи” — это своего рода подведение итогов долгой истории отношений между “народом” и теми немногочисленными индивидами, что приняли европейское просвещение и обрели главный, если следовать мысли Канта, навык просвещенных людей — стали пользоваться “собственным разумом”.

В общем, это про отношение между “народом” и “интеллигенцией”. Про то, что для “интеллигенции” есть “народ”. Подведенные итоги для “интеллигенции” не слишком приятны. Философы “Вех” упрекают ее в нигилизме, политической одержимости и разрыве с “глубинными основами” русского бытия — т.е. с “народом”.

В общем, упрек именно в том, что “интеллигенция” слишком последовала за Кантом и слишком увлеклась “собственным разумом”. Напротив, “народ” предстает в свете исключительно позитивном. Общим местом этой “народной позитивности” оказывается религиозность. Русский “народ” определялся своей христианской православной верой — и ею же он радикально отличается от “интеллигенции”.

Ему вторит еще один участник сборника, философ и богослов Сергей Булгаков: как бы ни просвещен, “темен” ни был “народ”, но его “духовный уклад” определяется христианством. Его идеал — Евангельское учение, а потому “интеллигенция”, при всем ее героическом стремлении просвещать, — уйдет от “народа” ни с чем.

Такие авторы-философы, как Николай Бердяев и Семен Франк, пишут, что сам “народ” выступает для “интеллигенции” в качестве религиозного предмета. При всем ее нигилизме, “интеллигенция” верит в некое грядущее “народное благо” и не видит ничего более вдохновляющего. Желание дать демократию или социализм, просвещение и экономическое процветание самым широким массам становится ее священной целью, мессианским призванием.

В общем, “Вехи” представляют полную капитуляцию “интеллигенции” перед “народом”, который превосходит ее “своебытной” духовной насыщенностью, основанной на глубоком религиозном чувстве. Но и для тех, кому религия просто анахронизм, “народ” уже сам по себе есть величайшая цель для приложения всех сил и энергий. Ни философия, ни искусство, ни наука не имеют значения, если не стоят на службе у “народного блага”.

Как же так? “Вехи” были изданы в 1909 году. Но уже вскоре начались события, которые внесли очень существенную коррекцию в картину русского мира. А именно, с 1917 года русский “народ” внезапно престал быть православным. То, что “славянофилы”, а затем авторы-философы “Вех” полагали “народной основой”, т.е. глубокое религиозное чувство, особый “духовный уклад”, — все это исчезло в самые короткие сроки. Как писал современник тех лет, философ Василий Розанов, — “люди настолько быстро перестали быть православными, будто ‘в баню сходили и окатились новой водой”.

Однако “русский мир” при этом не рухнул, а “народ” не рассеялся по земле. Напротив, проект “Москвы — третьего Рима”, пробуждающий чувства избранности, особости и нарциссического величия, — этот проект обновился и обрел куда больший блеск и значимость, чем во весь петербургский период русской истории. По сути, “русская идея” лишь выиграла с утверждением в стране власти Советов — только теперь вместо псалмов и “Боже, царя храни” пели: “Здравствуй, страна героев!” и про “пламенный мотор”. Самый посредственный представитель “народной среды” как никогда мог почувствовать эту возбуждающую причастность к единому мессианскому потоку. По сути, это и была та самая “соборность”, та “русская идея”, о которой столько говорили “почвенники”.

“Особливый бог”. Что “русская идея” весьма легко переформатировалась от образа “православного царства” в образ “страны победившего коммунизма”, хорошо понял философ Николай Бердяев и описал это в своих известных “Истоках и смысле русского коммунизма”. Наверное, еще раньше это понял Достоевский, вложивший в уста интеллигента Шатова, одного из своих героев “Бесов”, утверждение, что бог есть не что иное, как “синтетическая личность всего народа”.

В этом смысле всякий “большой проект”, с которым отождествляется количество индивидов, достаточное настолько, чтобы называться “народом”, — вполне может занимать место “бога” и наделяться всеми полагающимися атрибутами. “Цель всего движения народного и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание бога…” — говорит Шатов. Но не “бога” как универсальной метафизической сущности, а, продолжает он, “…бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного”.

Ключевая фраза: “Чем сильнее народ, тем особливее его бог”. Во всем этом не просто горячечные мысли литературного героя, русского интеллигента с плохим образованием. Здесь проявляется веками утверждающийся с подачи церкви и власти русский нарциссизм — не менее беспощадный и непримиримый к своим оппонентам, чем русский бунт: “Всякий народ до тех только пор и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения; пока верует в то, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных богов”. Игорь.

Бунт нарцисса. И если продолжать сравнение русского нарциссизма с русским же бунтом, то он соответствует ему и по свойству бессмысленности, согласно тому известному пушкинскому определению. За утверждением “народом” себя как чего-то исключительного и превосходного не стоит никакой настоящей идеи, никакого трансцензуса и “нового слова” — лишь одержимость желанием оказаться “царем горы” и оставаться таковым до скончания времен. В чистом виде самоутверждающаяся имманентность.

Нет сомнений, не только в русском, но и вообще во всяком массовом собрании, именующем себя “народом”, — есть этот радикальный нарциссизм, это самовосхваление и сопутствующее ему презрение к окружающему, непохожему миру. Племенное, трайбалистское начало, превосходно сохранившееся в людях еще с пещерных времен. Человек обособленный и цивилизация.

Но вместе с ним существует и развивается другое начало, ему противоположное, — индивидуализм, путь обособленного человека, субъекта, который не довольствуется причастием к “великому племенному богу” и которому не хватает тех ответов, что без запинок и сомнений повторяют его соплеменники. Судьба таких субъектов имеет два пути: или они среди своего “племени” оказываются в маргинальном, отчужденном, а то и репрессированном положении, — либо они меняют сам порядок вещей и размыкают прежние границы картины мира для всех. Но для второго варианта необходимо условие: эти субъекты должны обрести власть. Неважно, какую власть: исключительно “духовную” или же политическую, — но они должны статусно находиться над своим “племенем” и “племя” должно признавать их право на такой статус. Тем самым признается: есть вещи, значимые не меньше, чем “племя”, “народ” и его обычаи. Есть человек, ценность человека, который обладает свойствами вне- и над-“племенными”, универсальными, — и эти свойства становятся вершиной общественной пирамиды.

Собственно, так и возникает цивилизация — образование, поднимающееся над “народной” замкнутостью и “народным” нарциссизмом. Цивилизация возникает именно из субъекта, из обособленного индивида, — но не из “народа”. А зачастую и вопреки “народу”.

Самоубийство субъектности. Как назвать позицию мыслящего субъекта, интеллигента, который поставил “народ” выше всех своих идей и принципов, испытал “вину” за свое отчуждение от “народа” и признал свою перед “народом” неполноценность? Это называется капитуляцией субъектности. Самоубийством субъектности. Своего рода ответ на вопрос, поставленный экзистенциалистом Альбером Камю в качестве “единственно истинно важного” философского вопроса: есть ли у меня причины не лишать себя жизни?

Русские интеллигенты, создавшие сборник “Вехи”, не нашли среди своих идей и своей просвещенности причин для “продолжения жизни”. Зато они нашли, казалось бы, очень вескую причину для собственного “самоубийства”. Они обозначили ее в общем смысле как “народную, особую духовность” и постави