Фото: Андрей Махонин / ТАСС
Недавно я завершила чтение книги Дины Кабуловой под названием «Первый «Ц». Автор несколько лет преподавала в цыганском классе, оказывала помощь детям и семьям из табора. В это же время «Новая газета», на страницах которой публикуется данная статья, объявила о своем закрытии. Это стечение обстоятельств дает мне возможность обсудить важную тенденцию, которую я наблюдаю в последние десять и более лет в мире русскоязычной литературы.
В частности, я хочу сосредоточиться на первостепенной роли документальной прозы в литературном пространстве. Год за годом, размышляя о лучших книгах на русском языке, я невольно выбирала образцы документального жанра. Среди них есть множество шедевров, и я говорю это без иронии. Например, репортажи Елены Костюченко: «Это шторм» — о пандемии COVID-19, «Ржавчина. Как «Норникель» перерабатывает Таймыр в чистую прибыль», а также «Интернат», освещающий судьбы людей в системе психоневрологических интернатов. В последнем работе система интернатов представляется не как метафора, а как печальная модель страны, где люди творят жестокости просто потому, что могут — а в лучшем случае, потому что не знают, как поступать иначе.
Однако гораздо раньше статьи Костюченко была опубликована книга Анны Клепиковой «Наверно, я дурак», представляющая собой антропологическое наблюдение, переосмысленное в жанре прозы. Она служит антропологическим романом. Анна работала волонтером в детском доме-интернате для инвалидов и в психоневрологическом интернате, описывая свой опыт и наблюдения за подопечными, персоналом и другими волонтерами.
В книге Клепиковой упоминается Маша Беркович, автор книг «Нестрашный мир» и «Простые вещи», которые также относятся к обсуждаемому жанру. В них рассматриваются взаимоотношения между людьми с особыми возможностями, а также закономерности коммуникации между ними.
Естественно, я не могу перечислить всех авторов, так как список получится слишком длинным. Особое внимание заслуживает недавний текст «Словарь войны» Александры Архиповой и Юрия Лапшина — это также исследование, ставшее значимым событием не только в науке и общественной жизни, но и в литературе.
Все упомянутые тексты, как и другие, которые не попали в этот краткий обзор, представляют собой образцы выдающейся литературы. Особенно это становится очевидным на фоне современной русскоязычной прозы. Очень немногие произведения в жанре фикшн могут сравниться с этими литературными «документами» по значимости и качеству.
Прежде всего, эти тексты затрагивают важную конкретику, неподвластную обобщениям. Наш мир так быстро и разнообразно меняется, что прием литературного обобщения уже не срабатывает. Он как бы «мертв», и очень заметно, как современная проза все время пытается снова и снова задействовать этот прием, изобретая неубедительные метафоры реальности. Утверждается, что реальность превосходит любые писательские фантазии по диапазону и насыщенности. Но на самом деле это не совсем так, так как не все фантазии подлежат сравнению; однако на своем поле, где преломляется логика события и человеческой жизни, реальность, несомненно, оказывается предпочтительнее литературного «реализма».
Чтобы достичь качественной прибавочной стоимости в произведении, автор документальной прозы может воспользоваться несколькими подходами. Можно сотрудничать с текстом и языком как таковыми, исследуя реальность с необычной стороны и выявляя ее скрытые законы. Этот путь подойдет экспериментаторам и писателям, стремящимся преодолеть «литературу» при помощи ее же инструментов.
Другой подход заключается в том, чтобы лишь углубиться в факты: провести интервью, проводить наблюдения и детализированно фиксировать, как именно устроен этот фрагмент реальности. Здесь автор, отказываясь от обобщений, но не теряя глубины анализа, получает доступ к логике события и внутренним механизмам его происходящего. Как говорил Гуссерль: «кажимость и есть бытие» (Wieviel Schein — soviel Sein).
Однако этот путь оказался далеко не так прост, как может показаться на первый взгляд. Он требует от автора множества вещей: такта, чувства меры, эмпатии, а также способности наблюдать и исследовать, не допуская избыточности в репортаже. Часто это требует профессионализма и наличия специфических инструментов для понимания глубинных смыслов, будь то антропология или специфическая педагогика.
Пропорции литературного и документального, исследовательского и журналистского, антропологического и автофиктивного в этих текстах могут сильно варьироваться: от Лидии Гинзбург до Светланы Алексиевич, и от «Опасных советских вещей» до «Тихого пикета» Даши Серенко. Ранее считалось, что для успешного репортажа достаточно ненадолго погрузиться в жизнь описываемых людей; полагали, что даже для книги это именно то, что нужно: побыть с лесорубами и «уловить» их суть. Однако это оказалось заблуждением. Документалисты постоянно изобретают свои уникальные оптики, и результат их работы никогда не гарантирован.
Каждый автор, о котором я говорю, ставит перед собой важную цель, к простой интерпретации не сводимую. Так разговор о какой-то части общества становится по сути разговором о целостности, о чем-то большем; избегая общих формулировок, хороший документалист пишет не только о особых детях, цыганах или «красной зоне» в ковидном госпитале, но о человеке в целом.
Конкретность языка и повествование о ситуации отличают эти тексты от традиционной «литературы»: речь идет о том, что автор наблюдал, слышал и переживал, и о тех выводах, которые он сделал. Такие тексты не оставляют места для неискренности или неверной интонации: любое расхождение будет заметно. Автор в начале своего пути обязан быть честным со своим материалом: не бояться неудач и честно принимать отрицательный результат. Документальный текст состоит не только из удачных наблюдений, но и из неудач, пустоты, молчания, и в этом смысле документалист тоже является экспериментатором, которому требуется смелость признать, что не все получилось и что на мир не всегда открываются двери.
К сожалению, в наши дни становится все меньше медиа, способных донести до читателя правду в глубоком смысле. Во-первых, сокращается читательское внимание: любой вид познания требует хотя бы минимального погружения в текст. Во-вторых, репрессивная политика многих стран, включая Россию, наказывает за попытки честного исследования. Однако, несмотря на это, потребность в наблюдении и распознавании не исчезнет. Доказательством этого служат новые удивительные тексты в жанре документальной прозы, которые продолжают появляться, вызывая резонанс и обретая популярность.
Таким образом, остаётся лишь пожелать читателям и писателям не терять смелости и продолжать исследовать.