Отчетливо стало понятно: это была всего лишь маленькая, скажем так, компания, которая захватила власть над огромной страной, даже если быть совсем точным, — две компании. И как в подполье, так и в эмиграции собрались люди одного типа, с незначительными исключениями. Они пронесли в окружающую жизнь все правила и привычки, которые уже сложились у них за годы подполья и эмиграции. Чем-то, как оказалось, пугающе похожие. И все же удивляешься, насколько установленные этими людьми реальные правила и привычки не совпадают с общепринятыми, самими постоянно декларируемыми, насколько в вероисповеданиях о чести, порядочности, в понятиях о допустимости и недопустимости поступков, о дружбе и верности, о любви, в конце концов… О том, что сейчас высокопарно называют “скрепами”.

Странное, изолированное общество, как его назвала профессор Шейла Фицпатрик в своей объемной книге “Команда Сталина. Годы опасной жизни в советской политике” (в 2020 году книга вышла в Москве). Автор пытается с рациональной точки зрения объяснить произошедшую в ХХ веке трагедию России. С рациональной точки зрения, кажется, здесь нельзя объяснить ничего. Фицпатрик пишет: “Смерть Надежды Аллилуевой ознаменовала конец хорошего времени для команды, о котором так жалела жена Ворошилова”. Наиболее тяжелой потерей был сталинский шурин Алеша Сванидзе, которого арестовали в декабре 1937 года. Микоян считал, что Алеша и Сталин были близки как братья, и его сложно было понять, как Сталин мог допустить это, даже если Берия (который был в плохих отношениях со Сванидзе) хотел его погубить: “Они дружили до последних дней, и я не слыхал, чтобы они поссорились, чтобы Сталин был недоволен им или выражал им недоверие”.

Стало ясно, что ставка на измену старой дружбы сталкнулась с показанием как принципиальности и готовности пожертвовать самым дорогим. Во имя общего дела. “Это произошло уже во время войны. Ему (Сванидзе) в это время находился под Ухтой… После допроса ему дали десять лет. Но какое значение имели судебные постановления? В 1942 году произошла какая-то “волна”, когда расстреливали множество людей в лагерях, ранее осужденных только на работы, ссылку, долгое заключение. Повлияла ли на это ситуация на фронте (поворот к лучшему еще не произошел в Сталинграде, положение было тяжелым), или снова Берия решил устроить разборки с теми, кто подробно знал его темные дела, и легко убедил отца делать это – я не знаю”. Это уже из воспоминаний Светланы Аллилуевой “20 писем другу”.

Странный мир, который построили победители, решившие и жить вместе, рядом, в отгороженном от других всеми возрастающей охраной Кремле. С другой стороны, очень удобно, все на виду – товарищи, соперники, жены, дети… Выделяется, что даже их браки всегда заключались внутри этого круга – палачей и недавних жертв; и лишь немногим удалось из него выбраться.

“Вопрос о браке беспокоил как Сталина, так и Светлану, и, ясно, они оба пришли к выводу, что для нее было бы лучше выйти замуж за сына одного из членов “команды” во избежание дальнейших неприятностей”. После ее первого развода, по словам Микояна, Сталин сказал “нам” (то есть своему ближнему кругу), что он разговаривал с Светланой о том, за кого ей следует выйти замуж: “Она сказала, что выйдет замуж за Степана Микояна или сына Берии Серго. Я сказал ей: “Ни то, ни другое. Ты должна выйти за сына Жданова”. Микоян и Берия испытали огромное облегчение. “Если бы выбор пал на моего сына, – писал позже Микоян, – Сталин начал бы вмешиваться в жизнь нашей семьи”.

На самом деле Светлане нравился сын Берии (тоже одноклассник); у них даже был короткий роман во время войны. Но мать Серго была резко против, и не потому, что ей не нравилась Светлана (они всегда были близки и оставались в хороших отношениях), а по соображениям благоразумия: “Сталин интерпретировал бы этот брак как нашу попытку втереться в его семью”, – сказала она своему сыну. Как бы то ни было, в 1947 году Серго женился на красавице Марфе Пешковой, внучке Максима Горького. Брак Светланы с Юрием Ждановым тоже не сложился. В 50-х после, романа с Юрием Томским (сыном застрелившегося оппозиционера), она вышла замуж за своего двоюродного брата Вано (бывшего Джонни) Сванидзе, вернувшегося из ссылки.

Однажды тот же Ворошилов написал другу личное письмо. “Замечательный человек, наш Коба, – заверял Ворошилов Авеля Енукидзе, еще более старого друга Сталина, чем он сам, которому, казалось бы, незачем было рассказывать о достоинствах Сталина. – Просто непостижимо, как он может сочетать в себе и великий ум пролетарского стратега, и такую же волю государственного и революционного деятеля, и душу совсем обыкновенного, простого, доброго товарища, помнящего всякую мелочь, обо всем заботящегося, что касается людей, которых он знает, любит, ценит. Хорошо, что у нас есть Коба!..” Думается, писалось все это (с восклицательными знаками) именно в расчете на “постороннее чтение”. Сам же Енукидзе стал первой среди кремлевских обитателей жертвой “доброго товарища, помнящего всякую мелочь”. В 1935 году многолетний секретарь ЦИК Енукидзе был снят с работы. В 1938 году расстрелян. ” Ворошилов тоже был не в фаворе. Сталин, невзирая на общую романтическую молодость, часто относился к нему с презрением – “как к собаке”, по словам одного иностранного наблюдателя, – давил на него, отказываясь отвечать на его призывы вспомнить старую дружбу.

Примерно в это же время Сталин начал намекать, что Ворошилов может быть “британским шпионом”. По мнению адмирала Кузнецова, после больших чисток в конце 30-х Ворошилов был деморализован. Его руководство Наркоматом обороны во время Финской войны и неспособность потом в качестве командующего Северо-Западным фронтом предотвратить блокаду Ленинграда были подвергнуты критике уже в 1942 году в резолюции Политбюро. После чего Ворошилов и был направлен на “оборонную работу в тылу”. Затем, хотя он оставался членом Политбюро и состоял в ГКО, он потерял “моральное право даже высказывать свое мнение” на их собраниях. Обе его “Золотые звезды” Героя Советского Союза Климент Ефремович получил уже на склоне лет – в 1956-м и 1958-м. Неясно — за что. Сценарии, составленные на основе признаний, полученных в ходе допросов и часто под пытками, координировал и литературно оформлял Лев Шейнин, высокопоставленный сотрудник прокуратуры, который заодно был драматургом: его “Очная ставка” была одним из театральных хитов 1937 года. Сталину нравилось читать регулярно присылаемые ему протоколы допросов. “Вы читали признания Дрейцера и Пикеля? – писал он Кагановичу. – Как вам нравятся буржуазные шавки из лагеря Троцкого-Мрачковского-Зиновьева-Каменева? Эти дураки, мягко выражаясь, хотели “убрать” всех членов Политбюро! Разве это не абсурд! До чего могут дойти люди!”

Действительно! До чего могут они дойти, страшно подумать…