На похоронах Часто они проходят молча. Особенно, если человек был одинок, болен и никому не нужен. Валерий был одним из таких. Я работаю в благотворительном фонде “Дом друзей” несколько лет, но не спрашивала, хороним ли мы наших подопечных, — считала, что похоронами занимается государство: забирают тела из больниц и хоронят. Нас всего трое: соцработник Илья, директор фонда Лана Журкина и я. Мы встретились у морга, чтобы забрать тело.
Я смотрю на Валерия: синяя рубашка с галстуком, белое покрывало с золотой окантовкой, тело словно высохло, лицо как из воска, приоткрытый рот. Валерий заболел, потерял работу, не смог остаться в семье и оказался один. Таких историй много. Синий гроб аккуратно поместили в машину. Мы едем на панихиду.
Неужели сложно было ему челюсть подвязать, пока она мягкая была? — спрашивает Лана куда-то в воздух. Смотрит в окно. Видно, что она устала от чужого безразличия. Дорога короткая, разговоры длинные. Даже после смерти всё не заканчивается: говорим о том, как труден путь от морга до крематория. Каждая история длинная, и в каждой — одинаковые детали: кто-то хочет денег, кто-то требует справку, кто-то просто не хочет делать свою работу.
Кого-то недавно выписали его родственники, такие социальные похороны — за счет бюджета — не оплачивают. Обсуждаем это без удивления, как что-то обыденное. У здания, где проходит панихида, нас уже ждут Сестры Матери Терезы. Для них важно проститься: Валерий жил у них в приюте до нас. Мы ждем своей очереди, курим с Ильей и говорим о смерти. Илья говорит, что хотел бы, чтобы вместо его могилы посадили дуб. Я думаю, что хотела бы отдать тело науке, но понимаю: тогда моим близким некуда будет прийти меня помянуть.
Голос священника прерывает наши разговоры. Мы заходим в зал. Темнота, слабый свет, потолок армстронг, черные стены, белые занавески. Искусственные цветы вокруг гроба. Священник кладет венчик на лоб покойного, вкладывает ему икону в руки. Раздает свечи. Молитва звучит так тихо, что приходится напрягать слух, чтобы разобрать слова.
Я смотрю на фотографию Валерия и чувствую, как внутри все сжимается: вспоминаю похороны младшего брата, как выбирала фотографию, как не смогла потом прийти на его могилу. Прошло 15 лет, а стыд не отпускает. Панихида заканчивается. Лана и Илья забирают икону, выходят, бережно касаясь гроба. Дальше тело отправится в крематорий. 7 мая Валерию должно было исполниться 76 лет. Всех кошек узнавал по мордочкам.
Валерий родился в Киеве. Послевоенное детство. Отец умер рано, мать одна поднимала троих детей. Институт — мечта, но вместо него — вечерняя школа и токарем на завод в 15 лет. Работать, не жаловаться, выживать. После армии женился. Родился сын. Семья не сложилась, развелся, когда мальчику было шесть. Уехал на Север, в Нижневартовск. Паспорт сменил на российский — так проще было на пенсии.
В 2014-м Валерий попробовал вернуться в Украину. Не получилось. С братом разругались из-за политики. Уехал в Москву, где жила его младшая сестра. Работал, снимал жилье, пока не поставили диагноз — рак. Болезнь разрушает быстро. Вчера ты работал, снимал жилье. Сегодня — диагноз. И больше ничего.
Я спрашивала у всех, кто рядом находился: как получилось, что она так стремительно ушла? И одна из ее соседок поделилась: «Мы с ней разговаривали, и в какой-то момент она сказала: “Тут такое хорошее место, мне сказали, что неделя-две — и я умру”. Боялась, что умрет где-то под забором. Хотела, чтобы умерла по-человечески, чтобы ее похоронили по-человечески». Так и произошло.
Лана вспоминает историю еще одного подопечного — Вячеслава Сергеевича: Во время пандемии мы искали помещение для пожилых людей и нашли недорогую гостиницу. Нам сдали ее вместе с постояльцем. В одной из комнат жил лежачий больной — москвич Вячеслав Сергеевич. У него была сестра, но они давно конфликтовали из-за квартиры. Обычно он летом жил на даче, а осенью возвращался в Москву и снимал на свою пенсию койко-место в хостеле. Так продолжалось несколько лет, пока он не стал совсем стареньким и больным — у него была онкология. Тогда он пришел в эту гостиницу, оплатил проживание и практически сразу слег.
В “Убежище” он не имел документов, о плановом лечении не могло идти и речи. Буквально через неделю асцит стал напряженным, и Дениса забрали в больницу. В больнице он провел полтора месяца. Звонил Лане, жаловался: «Алания Александровна, выкачивают по сто грамм — издеваются!» Она отвечала: «Ну прекрасно — тебе жизнь спасают, потому что при таких состояниях всю жидкость быстро спускать нельзя». После выписки ему назначили лечение. Все это время Денис жил в “Убежище” — проходил лечение, ходил на ЛФК, ему восстановили документы. С ним работал психолог фонда, они много говорили про алкоголизм, и в какой-то момент Денис сказал Лане: «Я действительно пропил все в своей жизни, и сейчас понял так: если я хочу сдохнуть, мне надо купить водку и лопату, пойти в лес, выкопать яму, залезть туда и там выпить, потому что шансов выбраться обратно уже не будет».
Фонд покупал очень дорогие лекарства, которые назначили Денису. Печень не справлялась, и его направили в институт Шумакова для консультации по трансплантации. Прошел обследование. Через два месяца нужно было прийти повторно. Параллельно Денис занимался поисками отца, знал, что тот где-то в социальном учреждении находится. Через два месяца, при повторном обследовании в Шумакова, Денису сообщили: печень восстанавливается, пересадка не нужна, нужно продолжать терапию. Он был счастлив.
Фонд помог оформить документы на инвалидность. Мужчина решил проблему с долгами, которые на него незаконно повесили, пока он был бездомным. Денис по образованию — учитель физкультуры. Но понимает, что со своим заболеванием никогда не сможет этим заниматься. Устроился работать на склад в маркетплейс. Очень быстро дорос до повышения, стал бригадиром. Работодатели звонят Лане, хвалят и спрашивают, есть ли еще такие ответственные, как Денис. Снял квартиру в районе, где вырос. Нашел своего отца, с которым, к счастью, все хорошо.
Профессора зовут Олег, он кандидат философских наук, поэтому и прозвище такое. Он приходил в фонд. Поживет немного, уйдет. Через некоторое время снова попросится. Олег сочинял стихи о паломничествах и поездках, но так и не находил выход из бездомности. Несмотря на отсутствие постоянного дома, всегда был очень активным. Однажды поздней осенью снова обратился в фонд — зимой ему было просто некуда идти. Его очередной раз приняли, а весной предложили попробовать себя на ферме, с которой фонд сотрудничает. Олег отнесся к этому скептически: «Ну я, конечно, готов, но должен предупредить, что это максимум на месяц, а потом я опять поеду в свои паломнические поездки». Но все случилось совсем иначе. С тех пор прошло уже два года, а он до сих пор работает на этой ферме. Там у него началась совершенно другая жизнь — нашел себя, стал востребованным. У него есть отдельное жилье, он восстановил отношения с семьей: родственники приезжают его проведать, он отправляет им часть заработанных денег.
Ежедневно я прихожу на съемку в «Убежище», словно встречаю там своих — здесь нет превосходства, ни осуждения. Эти люди просто нуждаются в поддержке. Каждый день они сражаются и искренне радуются каждому маленькому шагу к выздоровлению.
