Привет, – написал бы я ему, – меня зовут Вера, я твоя двоюродная правнучка. Я уже гораздо старше тебя, того 22-летнего парня, арестованного за шесть дней до начала войны, в середине июня 1941 года, судимого вскоре военным трибуналом войск НКВД и отправленного на 10 лет в лагерь, откуда ты больше не вернулся… Я просто хотела увидеть твое лицо и узнать, хотя бы чуть-чуть, КАК ты жил, что любил, кого любил, о чем мечтал, как относился к происходящему в реальности, а не со слов лжесвидетелей, что оговорили тебя на допросах. Мне о тебе ничего никогда не рассказывали. И моему папе тоже…
Фото: AP / TASS.
Все случилось в декабре 2021 года. В конце. Тогда добивали «Мемориал». Добивали, само собой, через суд, наш российский суд, бессмысленный и беспощадный. Приплетя в кучу всё и вся — от нарушений требований к «иноагентам» до чуть ли не аморалки в виде нарушений детской конвенции, — в конце концов ликвидировали.
Все психически нормальные на тот момент люди в стране были придавлены столь хладнокровной расправой. Кто-то запустил флешмоб: вбивать в поисковую электронную базу «Мемориала» репрессированных свою фамилию, находить однофамильцев, рассказывать об этом в соцсетях и тем самым публично выражать солидарность как с жертвами репрессий, так и с уничтоженной организацией.
Помню, мои руки тогда машинально, на автомате открыли эту электронную базу, я вбила фамилию Челищев/а. И… Стоп. Я тогда не знала. Ровным счетом ничего. В общем, высыпалось Челищевых пять. Один из них зацепил мой взгляд. Местом рождения. Михаил Григорьевич, 1918 г.р., из деревни Михеево Калужской губернии. Откуда родом мои родные по отцу. Прошлась глазами дальше.
«Беспартийный; красноармеец 9 ОДБ. Приговор: Военный трибунал войск НКВД Горьковской обл. 29 августа 1941 г., обв.: по ст. 58-10 ч. 2 УК РСФСР, к 10 годам ИТЛ с посл. поражением в правах на три года». Скинула скриншот этих строк из базы папе.
Скриншот из поисковой базы «Мемориала».
«А это мой двоюродный дед, — ответил он. — Младший брат родного деда Григория. Очуметь, оказывается, он был репрессирован… Я только знал, что его звали Михаил, а про судьбу — ничего… Очуметь». Так и познакомились мы с дедом и прадедом Михаилом Челищевым. О котором никто никогда в семье ничего не рассказывал. Словно и не было его. Словно стерли.
Ластиком. Молчание в семьях, члены которых подверглись репрессиям, — одна из не до конца исследованных и не отрефлексированных должным образом тем. А молчали в советское время почти все. Ради себя, ради детей, внуков. Высидел ли прадед все 10 лет в лагере или погиб там? Этот вопрос нам с папой уже некому было задать. Дед Григорий, старший брат Михаила, родной папин дед по матери, умер в год папиного рождения. Папе могла что-то рассказать про двоюродного деда мама, родная племянница репрессированного, моя бабушка (и полная тезка) Вера Челищева, сотрудница газеты «Труд». Но она отчего-то сыну тоже ничего не рассказывала, даже когда он стал взрослым. Бабушка умерла до моего рождения. Я не успела ни о чем ее расспросить…
Иных родственников уже тоже не было. Информации у нас папой про дальнейшую судьбу осужденного Михаила Челищева было ноль. Но оставались архивы. Правда, наступивший вслед за уничтожением «Мемориала» 2022 год, мягко говоря, отвлек от мыслей о дальнейших поисках. Не до того как-то было. Круговорот событий, начавшийся 24 февраля 2022 года, привел мозг в состояние затмения. Современные судьбы ломались с такой реактивной скоростью, что настоящее стало отчетливо напоминать прошлое. Вместо резиновой 58-й («антисоветская агитация и пропаганда», по которой судили прадеда) появились резиновые статьи о «фейках», «дискредитации армии» и т.д. А чтоб не напоминал и не проводил параллели.
Между тем в геометрической прогрессии начал расти рейтинг у Сталина. А бюсты отца-победителя стали как грибы после дождя появляться в российских городах и весях. Сталин, Сталин, Сталин… То, что мой прадед говорил о его политике вслух, я узнаю только в 2025 году. Когда наконец обнаружу материалы уголовного дела в отношении Михаила Челищева, 22 лет от роду, репрессированного за слова и бесследно исчезнувшего из семейных архивов и из жизни тоже.
Итак. Что у меня было на момент начала поисков? Короткие сухие строчки из открытых источников (в первую очередь — из Книги памяти Калужской области, спасибо ей).
„ Но даже из содержащейся в этих скупых строчках информации можно было оттолкнуться и искать дальше. У меня был год рождения, место. Род занятий на момент ареста: красноармеец. Дата приговора: 29 августа 1941 года. Срок: 10 лет ИТЛ + три года лишения прав с полной конфискацией имущества. — Уфф, — вдыхала я каждый раз, читая эти строчки. Не было приставки «без права переписки». Как известно, «10 лет без права переписки» означало одно — расстрел. Выбора не оставалось.
Надо было обращаться в ФСБ. И сейчас я, наверное, развенчаю миф о том, что ФСБ вообще не раскрывает архивы. Раскрывает. Родным. Во всяком случае, пока. С исследователями и историками уже, увы, хуже. Отвечаю за себя, как я добивалась открытия архива в 2025 году.
После чего мне был предложен новый выбор: что я, собственно, хочу найти конкретно? Информацию о тех, кто был в плену, концлагерях или на оккупированных территориях? Информацию о том, кто из гражданских работал в НКВД и ВЧК ОГПУ или кто там служил? Вконец растерянная обилием вариантов, я все-таки нашла то, что мне нужно, а именно — «Запрос о предоставлении архивной информации по вопросам применения репрессии и реабилитации жертв политических репрессий по уголовным делам производства органов государственной безопасности (ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ СССР, МСБ-АФБ-МБВД-МБ-ФСК-ФСБ России)».
Это старший брат репрессированного Михаила Челищева, мой прадед Григорий, который не успел ничего рассказать внуку.
Фото: личный архив.
Написала четко, кого ищу, что знаю и что хочу узнать. Приложила документы, подтверждающие родство. Центральный архив ФСБ России ответил мне в течение месяца. Сообщил, что архивное уголовное дело под номером П‑16679 в отношении Челищева Михаила Григорьевича 1918 года рождения находится в управлении ФСБ России по Калужской области, куда «вам и следует обратиться». Я прыгала от счастья. Мне сообщили номер дела! Целый номер! Дела! И место, где оно хранится.
Прадед, о котором никогда не говорили в семье, переставал быть для меня чем-то абстрактным. У него был номер, благодаря которому я могла распутывать клубок семейного и государственного молчания дальше… Калужское управление ФСБ (туда я тоже писала через электронную приемную основного сайта ведомства) ответило мне спустя два месяца. Ответило односложно, сухо, словно не привыкло к таким запросам. Дело не прислало, но рассказало мне коротко биографию прадеда: «Из села Михеево Детчинского района Калужской области. Из крестьян-середняков, образование — четыре класса, беспартийный. Пятый сын в семье. С 1939 года служил в Красной армии в 20-м стрелковом полку города Витебска. В марте 1941 года судим за дезертирство и приговорен к пяти годам дисциплинарного батальона (9-го отдельного дисциплинарного батальона, село Абабково Павловского района Горьковской (ныне Нижегородской) области). Арестован 16 июня 1941 года УНКВД по Горьковской области на основании ст. 58–10 ч. 2. УК РСФСР (дословно: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений, а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания»). Военным трибуналом войск НКВД Горьковской области 29 августа 1941 года приговорен к лишению свободы на 10 лет с отбыванием в ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь), с поражением его в правах на три года и конфискацией лично ему принадлежащего имущества. Реабилитирован 18 октября 1991 года прокуратурой».
Мотивы, побудившие 22-летнего прадеда в начале 1941 года сбежать из части, мне неизвестны. Я могу о них только догадываться в силу того, что я поняла про его настрой и взгляды из показаний доносчиков по уголовному делу.
Папа — как внук — написал, что хочет ознакомиться с материалами дела лично. Ему ответили, что он может это сделать. Мы снова прыгали от счастья.
И через две недели рано утром, с
