Анатолий Найман в книге «Рассказы о» пишет: «День моего рождения, 1972 год. Слева направо. Стоящие: моя жена Галина Наринская; писатель Игорь Ефимов; Маша Слоним (что про нее ни сообщи, все несопоставимо меньше того, что она есть; в общем — Маша слоним); художник Игорь Галанин; писатель Владимир Максимов; Татьяна Целкова, первая жена Олега Целкова. Сидящие: Габриэль Суперфин, великий архивист; Наталья Галанина, жена Игоря; Наталья Горбаневская, поэтесса и вообще фигура героическая; Светлана Штутина, близкая подруга; живописец Олег Целков; Ирина Наринская, сестра моей жены; я; Минна Сергиенко, подруга поэтов и близкая наша. В самое короткое время девятеро из гостей эмигрировали кто куда. Как все были тогда уверены — навеки: прощались, как хоронили. Гарик отсидел за «Хронику текущих событий» 5 + 2 года». Фото из личного архива Маши Слоним.
Первой улетала Кутя. Ее отчаянный вой разрывал утренний сумрак хмурого осеннего Шереметьево. Я подвывала молча, глядя, как клетка с Кутей катится на тележке к взлетной полосе, на которой готовился к взлету элегантный «Боинг» авиакомпании Pan Am. На Кутю не распространялось правило, согласно которому простые советские граждане не имели права летать самолетами иностранных авиакомпаний. Кутя не была простым советским гражданином. Кутя была собакой, которую я подобрала в Москве у метро «Водный стадион». «Аэрофлотом» Кутя лететь не могла, потому что багажные отделения аэрофлотовских самолетов не были герметизированы, а собаки при минус пятидесяти по Цельсию не выживают. Гуманная советская власть делала для собак исключение.
Мы с сыном улетали неделей позже рейсом «Аэрофлота», как и положено советским гражданам. Даже если бы мы с Антоном сумели тоже полететь на самолете Pan Am, нам было не по пути. Кутя держала путь сразу в Америку, к моему первому мужу и отцу Антона Грише Фрейдину и его жене Вике, которые жили в Калифорнии. Мы же должны были лететь в Рим. Рим был обязательным пересыльным пунктом для тех, кто эмигрировал из СССР в США. Таково было требование иммиграционной службы США.
Все рентгены легких и анализы «на Вассермана», то есть на сифилис, которые я сделала в Москве по формальному требованию американцев, на самом деле не засчитывались. Все это плюс осмотр американского врача надо было заново проходить в Риме. И там же ждать настоящей американской иммиграционной визы. История моего отъезда была странной и нетипичной. В семидесятые годы уехать из СССР можно было либо женившись на иностранной гражданке / выйдя за-муж за иностранного гражданина (и то не всегда удавалось), либо по еврейской линии в Израиль по «вызову» от часто мифических родственников (тоже не всегда выпускали).
Еще человека могли выслать, как это было с А.И. Солженицыным, или обменять на шпиона или заграничного «революционера». Алика Гинзбурга, издателя и составителя самиздатовского журнала «Синтаксис», который сидел в лагере, обменяли как раз на шпиона, Буковского обменяли на Луиса Корвалана. Иосифа Бродского просто выдавили из страны, поставив перед выбором: арест или отъезд в Израиль. Были, конечно, и невозвращенцы: Михаил Барышников, Мстислав Ростропович, Галина Вишневская и еще несколько отчаянных смельчаков… В общем-то и всё.
Маша, Жорж Нива, Таня Чудотворцева, Лидия Чуковская, Ирина Емельянова. До первой эмиграции, 1973 год. Фото из личного архива Маши Слоним.
Я попала в «третью корзину» Хельсинских соглашений. Шел 1974 год, торжественно провозглашена «разрядка напряженности», детант между Востоком и Западом. За год до этого в Хельсинки начались переговоры о безопасности и сотрудничестве в Европе, в которых принимали участие представители тридцати пяти стран, в том числе и СССР. Это была попытка закончить холодную войну. Обсуждались Хельсинские соглашения по трем видам сотрудничества: по вопросам военного характера и безопасности, по экономическим вопросам, об установлении связей между людьми за пределами границ стран, о воссоединении семей в разделенной Европе. Это было той самой гуманитарной «третьей корзиной», в которую я так удачно попала. Воссоединилась я с сестрой Верой, которая к тому времени уже два года как жила в Нью-Йорке вместе с мужем Валерием Чалидзе. Валерий был известным правозащитником. Он был приглашен в вашингтонский университет Georgetown, чтобы прочитать курс лекций на юридическом факультете.
Вскоре после того, как Вера и Валерий заселились в гостиницу, в лобби появились люди в серых костюмах из советского посольства, вызвали Валерия и потребовали сдать советский паспорт. Они торжественно зачитали решение Президиума Верховного Совета СССР о лишении Чалидзе Валерия Николаевича советского гражданства. Вера осталась с ним, хотя страстно хотела вернуться в Москву. Думаю, мой случай был единичным, тогда сошлось несколько обстоятельств. Во-первых, Валерий был известен как правозащитник и соратник Андрея Сахарова, в начале семидесятых они вместе создали Комитет по правам человека в СССР. Оказавшись в Америке, он стал довольно заметной фигурой в американских политических кругах. Пользуясь своим знакомством с госсекретарем США Генри Киссинджером, Валерий попросил его включить меня в список лиц, разрешение на выезд которых требовал американский Госдеп.
К тому же я уже надоела КГБ и советской власти. Моя диссидентская деятельность требовала какой-то реакции. Кроме того, арест моего двоюродного брата Павла Литвинова, внука наркома и одного из участников демонстрации на Красной площади против советского вторжения в Чехословакию, имел огромный резонанс на Западе, поэтому еще и внучку наркома никто арестовывать не хотел.
Выезд в США навсегда оказался идеальным вариантом для всех. Разрешения на выезд я ждала недолго. Месяца через два-три, летом 1974 года, на мой московский адрес пришла открытка из ОВИРа.
Меня в Москве не было, я тусовалась в Крыму, в Судаке, где в тот момент были «все». В том числе, были и отказники, которые годами ждали разрешения на выезд в Израиль. Были и мои московские и литовские друзья, старые и новые. Перед отказниками мне было стыдно и неловко. Они годами ждали разрешения на выезд, а я не только быстро его получила, так еще и не бросилась сразу же в Москву за загранпаспортом, а продолжала гулять-выпивать в Судаке под их удивленные и неодобрительные взгляды.
Выездная виза действовала три месяца, ее срок истекал в конце октября, и у меня оставалась куча времени. Это было мое последнее лето с друзьями в Крыму, и уезжать я не торопилась. „ Ездить за границу и возвращаться, когда захочется, было моей мечтой. Хотелось жить как нормальные люди в нормальных странах.
В начале семидесятых в нашей диссидентской и свободолюбивой среде витал дух сопротивления: мы, как могли, боролись за права человека. Я писала и подписывала открытые письма в защиту политзаключенных и старалась, как и друзья, отстаивать свои и чужие права.
