Фото: ASSOCIATED PRESS. В 1990 году журналист-известинец Альберт Плутник писал в предисловии к книге «Два взгляда из-за рубежа»: «Другом нашей страны мог считаться лишь тот, кто умел воспринимать наши слабости как безусловное, хотя и своеобразное проявление силы, кто все наши недостатки, вплоть до чудовищных извращений, воспринимал не иначе как продолжение огромных достоинств». Книга содержала два (по разным причинам) на полвека запрещенных в СССР труда — Андре Жида и Лиона Фейхтвангера.

В списке «друзей нашей страны», тех, кто создавал в том числе образ вождя народов, отдельное место заняли интеллектуалы, надолго ставшие непобиваемым козырем советской пропаганды: Видите, они сами! Пишут! Свидетельствуют! Признают величие! Отринем очевидное вранье типа якобы черчиллевского: «Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой». Не говорил этого Черчилль никогда, да если бы и сказал, то что? С сохой принял, с сохой и оставил, с разрухой, с невиданным в ХХ веке голодом, с обескураживающей всеобщей нищетой… Но другие-то, лучшие умы — Барбюс, Уэллс?..

Pосмотрим, что увидели они? Даже в 1948 году, когда в Советском Союзе снова голодали миллионы и разворачивался очередной виток репрессий, 92-летний Бернард Шоу утверждал, что «единственная страна подлинной свободы — это Россия», а «величайший из ныне живущих — Сталин».

Описание поездки Шоу сделал писатель Генри Дан: «Пока мы шли по платформе к еще большей толпе, ожидающей у выхода с вокзала, я представил ему 18-летнего ирландца. Тот рассказал Шоу, что приехал в Москву на десять дней, но уже живет здесь десять недель и собирается остаться на десять лет. Шоу с энтузиазмом ответил: «Если бы я был таким же молодым, как ты, я бы сделал то же самое!». Приятельница писателя Элеонора О’Коннелл иронично прокомментировала: если бы Шоу жил под властью Сталина, его бы давно уже расстреляли. Шоу отнюдь не расстреляли.

Его восторженного юного собеседника, даже если он и задержался в СССР на десять лет, надеюсь, не расстреляли тоже. Единственный вопрос: ладно, юный ирландец, а эти что — не понимали, чему аплодируют? Шоу стоит несколько особняком среди остальных восхитившихся.

Советская Россия еще до всякого знакомства с нею была для него некой альтернативной вселенной, воображаемым пространством, где пафосные идеи, которые в других местах были бы немедленно развенчаны, получали полную свободу.

Лесть, которой Шоу окружили в Советском Союзе, была беспрецедентной. Когда писатель в 1931 году посетил Советский Союз, в Москве его встретили с почетным караулом и знаменами с его изображением, а толпы кричали: «Слава Шоу!». И сам Сталин удостоил его двухчасовой частной аудиенции, во время которой диктатор был в «очаровательно добродушном» настроении. Где бы еще власть проявила такое тонкое понимание литературы? Где бы литературу не ценили так — с почетным караулом и знаменами? Potому-то на вопрос журналиста: «Кого вы считаете величайшим в мире государственным деятелем в настоящее время?» — Шоу дал вполне естественный ответ: «В мире сейчас живут три великих человека: один из них — великий государственный деятель. Его имя — Иосиф Сталин. Второй — великий математик. Его имя — Эйнштейн. Третий — великий драматург. Скромность не позволяет мне назвать его».

Ну действительно, как еще страна должна встречать такого писателя, даже если в ней просто грамотных меньше, чем встречающих, а читавших этого Шоу вообще по пальцам руки пересчитать можно?

Герберт Уэллс, когда-то посетивший (вместе с Горьким) «рядовую советскую школу», тоже узнал, что ее ученики из всей мировой литературы, оказывается, более всего ценят именно его, Уэллса.

У этого гостя хватило самоиронии, чтобы не совсем поверить. В знаменитой книжке «Россия во мгле» он снисходительно отнес это преувеличение. Или и это — было кокетством? Я — не Шоу и не Уэллс, но скажу о себе, тоже без лишней скромности.

Когда-то впервые приехал в командировку в союзную республику, где по нелепому стечению обстоятельств принимали меня как личного гостя «первого человека». Просто «первый человек», случайно узнав о грядущем моем приезде, обронил, чтобы неизвестного ему корреспондента «встретили» (и, естественно, забыл обо мне, но подчиненные-то этого не знали!).

Почетного караула мне не выставили, но руководители республиканского комсомола наперебой цитировали мои немудрящие (специально по такому случаю прочитанные) заметки, оказывается, сильно помогающие им в воспитании подрастающего поколения. Чем, помню, меня сильно удивляли.

Но именно потому, что не Шоу и не Уэллс, я ни на секунду не усомнился в их лицемерии, поэтому, когда случайно узнал правду, разочарование не было жестоким. Легковерие же знатных гостей Советского Союза поражает.

В Харькове посетившего СССР видного французского политика, бывшего премьера Э. Эррио сводили в «образцовый» детский сад, на тракторный завод и в музей Тараса Шевченко. Когда Эррио захотел побывать в деревне, его отвезли в колхоз, где его снова встречали активисты и оперативники ОГПУ, на этот раз под видом крестьян.

И всюду кормили-поили до отвала. Советская Украина похожа на «цветущий сад», отмечал Эррио в «Правде».

«Когда утверждают, что Украина опустошена голодом, позвольте мне пожать плечами». Поразительно, как люди, ни слова не понимающие по-русски, доверчиво относились ко всем комментариям хозяев!

«Рассмеялся своим добродушным смехом» Правда, версия о бескорыстии некоторых из них вызывает сомнения. Лауреат Гонкуровской премии Анри Барбюс с 1923 года был членом Французской компартии и преданным другом молодой Страны Советов.

В Москву он приезжал шесть раз и три раза встречался со Сталиным в Кремле. В начале 30-х именно ему доверили написать биографию товарища Сталина. Его захватывающая переписка по этому поводу с руководителем Управления пропаганды ЦК ВКП(б) А. Стецким опубликована в томе «Большая цензура», изданном в 2005 году Фондом академика Яковлева. «Мне кажется, что в книге недостаточно дан образ Сталина-человека; не показан его стиль в работе, стиль его языка; не выявлены его многообразные связи с массами; не показано, какой любовью окружен Сталин. Вы не нуждаетесь ни в моих комплиментах, ни в моих похвалах, но мне хочется сказать Вам, что именно такой мощный талант, как Вы, призван дать этот величественный образ Сталина», — писал Барбюсу Стецкий.

Барбюс по мере сил пожелания заказчика выполнил, но издания биографии на русском языке так и не увидел. Приехав в очередной раз в Москву, он заболел пневмонией и 30 августа 1935 года умер в Кремлевской больнице. Трехдневная церемония прощания с «преданным другом Советского Союза» проходила в Большом зале Московской консерватории. На его могилу в Париже с Урала «российские рабочие» прислали памятник. Надгробие было решено установить в годовщину захоронения Барбюса, т.е. 7 сентября 1936 года.

«Времени для его изготовления было мало. Главная трудность заключалась в распиловке камней, в их шлифовке и полировке, особенно родонита и яшмы из-за их высокой твердости. Нормы распиловки для них составляли 2–3 см в сутки; нормы шлифовки и полировки — 0,02 кв. м.». Последними деталями надгробия стали накладные буквы и цифры, укрепленные на фасадной стороне одного из блоков стелы: «Henri Barbusse 1873–1935», и позолоченные пластин