На прошедших выборах не была представлена оппозиция, она отсутствует в публичном пространстве, ее голос слабо слышен и аналитики привычно повторяют, что ее нет или почти нет в России, это незначительное меньшинство. Но так ли это? Предлагаю оценить ситуацию с помощью четырех индикаторов.
Чтобы не было разночтений, сразу оговорюсь, что в данном тексте понимаю под оппозицией. Речь не только об организованных партиях и тех, кто готов выйти на площадь, но и о людях, не разделяющих официальную политику власти, прежде всего — в отношении СВО.
Как социолог, я могу сказать, что опросы общественного мнения внутри России сопряжены со множеством трудностей, поскольку они проводятся в условиях серьезных ограничений, люди чаще дают социально одобряемые ответы, чем какие-то другие. Тем не менее полагаю, что именно результаты опросов можно использовать в качестве первого индикатора.
По соображениям самоцензуры россияне не могут свободно отвечать на вопросы полстеров. Во-первых, никто никогда толком не знает, кто именно звонит и задает вопросы об отношении к властям. Строго говоря, кто угодно может представиться «Левада-центром» или любой другой организацией.
При этом точно известно, что номер телефона, на который звонят с такими вопросами, привязан к паспорту и что за осуждение внешней и внутренней политики РФ можно получить до десяти лет тюрьмы. Кроме того, все исследователи фиксируют высокий уровень отказов, что является важным показателем: вряд ли люди не готовы высказывать свое мнение, потому что согласны с происходящим и считают безопасным озвучивать свои взгляды.
Исследователи Re:Russia показали, что противники военных действий в три-четыре раза чаще ее сторонников признаются, что опасаются опросов и высказываний на политические темы. Страх влияет на ответы людей, и влияет вполне определенным образом, они выбирают тот вариант, который кажется наиболее безопасным.
Совсем не удивительно, что в публикуемых опросах можно видеть очень высокие показатели поддержки власти и ее действий. Эти цифры преподносят как доказательство того, что большинство россиян одобряют и происходящее, и саму власть.
За пределами России они тоже используются для того, чтобы создать впечатление, будто практически каждый россиянин поддерживает внешнюю и внутреннюю политику и соглашается с руководством страны. Также эти данные внушают тем, кто против происходящего, что они одни и плывут против течения.
Надо отметить, в целом это неплохо работает, особенно — если есть задача понизить уровень морального сопротивления.
Но при всем том хочу подчеркнуть важный момент. От 17% до 24% россиян открыто говорят социологам, что не поддерживают боевые действия. В 2026 году «Левада-центр» фиксировал 17% таких респондентов в марте, 24% в июне; по данным ВЦИОМ, доля не согласных с решением о начале СВО держится около 19–20%.
Среди молодежи до 24 лет действия армии поддерживают меньше половины. Три исследовательские команды получили схожие результаты: «Левада-центр» Russian Field и ВЦИОМ.
Возьмем наименьшую цифру этого года — 17%. В России проживает около 112 миллионов совершеннолетних граждан. Семнадцать процентов от 112 миллионов — это примерно 19 миллионов человек. Девятнадцать миллионов человек, которые готовы открыто заявить даже в таких условиях о своем несогласии. Для оценки масштаба напомню, что это больше, например, чем всё население Нидерландов.
По данным ВЦИОМ, речь идет о примерно 22 млн человек, а по июньскому замеру «Левада-центра» (24%) — почти о 27 млн (то есть сопоставимо с населением Австралии).
Все эти люди говорят свое «нет» вслух в ситуации, когда подобные ответы несут в себе небеспочвенный риск. При этом у них нет никакого политического представительства внутри страны, их голоса вытеснены из публичного пространства и жестко цензурируются.
Но что можно сказать про тех, кто представляет, по данным опросов, большинство?
Во-первых, отмечу, что люди, в принципе, чаще всего выбирают осторожное поведение, обеспечивающее выживаемость, это совершенно нормально и не удивительно. Такой выбор, ответы в пользу поддержки властей демонстрируют не лояльность, но страхи, которые, как правило, связаны с социальными ролями.
Во-вторых, это означает, что будь обстановка мягче, цифры в опросах значительно изменились бы, эти люди могли бы себе позволить высказать истинное мнение.
В-третьих, безусловно, среди них есть те, кто искренне поддерживает режим, но мы не знаем точно, какова их доля.
Есть еще один способ увидеть масштаб сопротивления, обратив внимание на структуру государственных расходов. Именно она послужит вторым индикатором, о котором я считаю важным поговорить.
Поведение самого государства, сколько сил и денег оно тратит на то, чтобы не допустить политическую конкуренцию и обеспечить лояльность, является показательным.
Начнем с недопуска оппозиции к выборам. Единственный серьезный резон тратить ресурсы на это — опасения, что ей можно проиграть. Если оппозиция действительно ничтожна и представляет собой несколько процентов маргиналов, государству вряд ли нужны блокировки, цензура, уголовные дела, запреты организаций, огромный аппарат политического контроля, запреты на продажу зеленки (как это было в Тюмени), многолетние сроки за публичное несогласие и угрозы немедленного отправления на СВО протестующих.
Зачем государство вкладывает колоссальные финансовые ресурсы в военные контракты, пропаганду, субсидии, если все и так его поддерживают и лояльны?
Сами по себе точные цифры в этом случае не так важны. Важно то, как они меняются со временем. А они меняются. В бюджете на 2026 год расходы на «Национальную безопасность и правоохранительную деятельность» — полицию, Росгвардию, спецслужбы — выросли примерно на 13%, почти до 4 трлн рублей.
Средняя по регионам выплата за подписание военного контракта достигла рекордных 1,8 млн рублей, региональные траты на вознаграждения «вербовщикам» в 2026 году выросли более чем вдвое — и при этом темпы набора контрактников снижаются. Если цена видимого согласия растет все быстрее, это говорит как минимум о растущем нежелании участвовать в происходящем.
То есть государству приходится платить всё больше, чтобы «купить» участие людей или хотя бы их лояльность. Таким образом, мы можем наблюдать, что думает само государство об уровне реальной поддержки и какую цену оно готово платить.
Третий индикатор — видимое несогласие. Правозащитники признают политическими заключенными 1673 человека, и отмечают уголовное преследование 5500 человек по политическим мотивам, свыше 400 актов саботажа на железных дорогах и в военкоматах, статистика «террористических» преступлений
Публикуемая статистика свидетельствует о нарастающем недовольстве в обществе. Несмотря на попытки удержать ситуацию под контролем силовыми методами, государство сталкивается с увеличением числа политических заключенных и преступлений, связанных с выражением несогласия.
Кроме того, продолжают открыто высказываться и публичные фигуры. Например, Лида Мониава и Лев Шлосберг отказались скрывать свое несогласие с властями и при этом отказались уезжать из России, понимая риски.
Лев Шлосберг, например, был приговорен к длительному сроку тюремного заключения за критику власти и дискредитацию армии.
Наконец, около миллиона человек покинули страну в знак протеста. При этом понятно, что уехать сложно или по морально-этическим соображениям невозможно, но сколько тех, кто ответил бы отрицательно на вопрос: «Остались бы вы жить в России при действующем режиме, если бы у вас было гражданство другой страны и запас финансовой прочности на три года?»
Четвертый индикатор — скрытый протест. Под ним я имею в виду разнообразные скрытые практики, позволяющие сохранять гуманистические ценности и избегать милитаризации, сопротивление в пространствах школ, культура солидарности и взаимопомощи, стихийные сборы политзаключенным, волонтерские сети помощи, донаты независимым проектам.
В нынешней ситуации оппозиционные высказывания затруднены, но при этом оппозиционные медиа имеют колоссальные охваты внутри страны, невзирая на необходимость использовать VPN, невозможность давать рекламу и пр.
Итак, если смотреть только на публичное пространство, действительно может показаться, что оппозиции в России почти не существует. Но отсутствие политического представительства не равно отсутствию людей с оппозиционными взглядами.
Скорее наоборот — чем больше ресурсов требуется государству, чтобы не допустить политической конкуренции, обеспечить лояльность, подавить открытый протест и контролировать частную жизнь, тем осторожнее следует относиться к выводу о существовании общественного консенсуса.
На мой взгляд, многие эксперты и аналитики сегодня пытаются оценить рыбку по ее способности залезать на елку, измеряя наличие оппозиции по тем формам поведения, которые последовательно делаются невозможными внутри России, а потом отсутствие наблюдаемого поведения принимают за отсутствие самих установок.
Мы можем достов
