Обложка книги «Евгений Онегин» в редакции Синего Карандаша.

Том хрестоматийного «Онегина» в переработке художника Синего Карандаша выглядит солидно, как и подобает русской классике — 512 страниц. Но «проглатываются» они на раз, и большую часть времени у вас займет чтение вступительных заметок Льва Оборина, Андрея Черкасова и самого автора перфоманса, из которых вы узнаете, в частности, что такое «блэкаут-поэзия».

Это прием на стыке литературы и живописи. Блэкаут в жизни — массовое отключение электричества.

В искусстве это название хорошо отражает суть художественного приема: мастер «отключает» часть текста путем его закрашивания.

Неполадками в сетях занимаются электрики. Писатель в случае блэкаута действует и разрушительно, и созидательно одновременно.

Объемы такого закрашивания разные, различаются и методики: например, из-под краски может проступать текст.

В «Онегине» Синий Карандаш пошел по более жесткому пути, употребив густую черную краску, различить слова под которой невозможно. Сам он объясняет это так: «Проглядывающий текст работает на расширение количества версий, количества смыслов, которые блэкаут может вытянуть из текста.

И если есть что-то полупрозрачное, то тебе хочется туда заглянуть: ты оказываешься по ту сторону и уже читаешь не блэкаут, а все вместе, и пушкинский текст тоже, — и это очень сильно размывает восприятие.

Здесь, помимо акцента на традиции цензуры, мне хотелось еще и сфокусировать внимание на получившейся интерпретации текста» (цитата по статье Егора Михайлова в «Афише Daily»).

В «Онегине» Синего Карандаша закрашено 90% текста. Поэтому и читать легко — слов там по пять на страницу, остальное — это черные полосы.

Читать это можно, по словам самого автора, тремя способами: «цитатный» (с любого места), «сквозной», в котором главное «не останавливаться», и «по главам» — собственно говоря, как оригинальный «Евгений Онегин» и печатался.

Блэкаут в литературе имеет давние традиции. Это не просто забавный конструктор слов. Он бывает глубоко символичен и даже трагичен.

Так, схожий прием использует американский писатель Джонатан Сафран Фоер в своей книге «Древо кодов»: он создал ее путем удаления частей другого произведения — рассказа «Улица крокодилов» польского писателя еврейского происхождения Бруно Шульца, убитого нацистами.

Щульц незадолго до оккупации своего родного Дрогобыча пытался спасти свое творческое наследие, передав большую часть работ друзьям-неевреям.

Однако почти все это было утеряно. Блэкаут позволяет Фоеру показать эту трагедию с особой силой.

Страница книги «Евгений Онегин» в редакции Синего Карандаша.

Блэкаут неожиданно расцвел в культурном пространстве США в 2017 году во время первого срока президентства Дональда Трампа: пользователи соцсетей постили издевательские блэкауты из речей Трампа, а писатели создавали произведения подобного рода с опорой на его документы.

Прием «блэкаута» часто используется в качестве художественного высказывания на тему цензуры.

В современной России эта традиция началась несколько лет назад странным образом: она была инициирована самими цензорами.

Одним из первых широко обсуждаемых цензурных актов в современном российском книгоиздании стал выпуск весной 2024 года в издательстве «АСТ» книги Роберто Карнеро «Пазолини. Умереть за идеи». Пазолини был гомосексуалистом, а в России уже действовал закон о запрете пропаганды ЛГБТ. В итоге книга вышла в урезанном виде, закрашенными оказались где-то 20% текста.

Это был не первый случай цензурной «закраски», случалось и раньше, но именно он вызвал бурную дискуссию (возможно, из-за того, что днями ранее «АСТ» снял с продаж «Наследие» Владимира Сорокина, «Дом на краю света» Майкла Каннингема и «Комнату Джованни» Джеймса Болдуина).

Тогда это воспринималось как жесткий, вопиющий акт цензуры.

К такому еще не привыкли. Никто даже подумать не мог, что за книги будут наказывать и даже сажать (хотя именно в те месяцы дошло до суда абсурдное и жесткое «Театральное дело» Жени Беркович и Светы Петрийчук).

Само издательство «АСТ» придало инциденту художественность, пояснив, что работа Карнеро в результате цензуры «стала интерактивной».

«Благодаря наличию скрытых фрагментов зарождается перекличка исходного текста с современным контекстом, в котором мы живем здесь и сейчас.

Кроме того, книга становится артефактом эпохи, атрибутом перфоманса, художественного высказывания.

Неслучайно и название серии, в которой вышло издание, — «Картина времени».

Возможно, сигнальный экземпляр книги в скором времени станет экспонатом одного из музеев современного искусства», — говорилось в сообщении «АСТ».

Издатель Борис Куприянов тогда отреагировал на события выразительной рецензией на портале «Горький», которую всю закрасил черными полосками, став своеобразным предтечей творения Синего Карандаша.

С тех пор прошло меньше двух лет, но из зацензурированных книг уже можно составить экспозицию отдельной большой выставки.

«Закрашивать» текст в российском книгоиздании стало обычной практикой.

Из последних случаев можно привести роман Жасмин Мас «Кровь Геркулеса», где часть книги, в том числе упоминания ЛГБТ, закрашены черным.

Или книгу об Анне Ахматовой итальянского писателя Паоло Нори, который согласился на сокращения в русском издании, чтобы она хоть как-то дошла до российского читателя (здесь удалены упоминания боевых действий в Украине, телеканала «Дождь» и так далее).

На цензуру вынуждены соглашаться все, кто хочет все-таки работать и делать книги в России.

Это стало печальной необходимостью, но выпускать книги в урезанном виде, наверное, все-таки лучше, чем не выпускать вообще или уничтожать тиражи.

Хотя теперь издательства, если и оправдываются за блэкауты, то делают это уже безо всякого юмора.

Выбор «Евгения Онегина» для демонстративного закрашивания явно не случаен: уж кто-кто, а Пушкин от цензуры и сам страдал, и «Онегина» самоцензурировал (Лев Оборин в предисловии описывает отточия, которыми Пушкин заменял отдельные строфы, как прототип блэкаута).

Синий Карандаш тоже не понаслышке знает, что такое цензура. Поэтому то, что сделал с книгой художник, не вызывает эстетического протеста, так как очевидно наследует оригиналу.

Но блэкаут — в данном случае не просто игра ума, это переворот смысла цензуры.

Художник, доводя цензурное действие до абсурда, лишает ее смысла, обезоруживает.

А новая, современная интерпретация текста буквально распахивает закрытую цензурой дверь.

На сегодняшний день это, пожалуй, самое острое и сильное литературно-художественное высказывание на тему цензуры.

Кроме того, в художественном смысле просматривается параллель этого литературного перфоманса с геометрическим абстракционизмом — это такая же художественная деформация натуры, целью которой является поиск новой реальности.

Важнейшим направлением этого течения был супрематизм — комбинации простейших геометрических фигур.

Высшим воплощением супрематизма стал «Черный квадрат» Казимира Малевича (хотя сейчас до такой степени «обнуления» смыслов доходить все-таки не хотелось бы).

Визуально мы наблюдаем нечто похожее в блэкауте «Онегина»: строгая, выверенная геометрия черных линий и белых пропусков.

Вообще-то Синий Карандаш — уличный художник, и здесь он делает, по сути, то же самое, что на улице: он вписал русскую классику в разряд художественного акционизма, и вписал мастерски, отточенной кистью.

Слова, из которых сложен текст произведения Пушкина, в руках художника складываются в предложения, на редкость актуальные сегодня.

Художник словно предлагает читателю (или зрителю, тут подходят оба термина) две части творения: вышитую им острословную вязь и завесу, под которой скрыт основной текст.

Вроде бы мы знаем роман со школы, но Синий Карандаш заставляет эти знания перепроверять.

Это может быть отдельной восхитительной забавой — сверять текст оригинала с блэкаутом художника.

Текст Синего Карандаша вполне связен, он не распадается на отдельные слова, но цитировать его можно с любой из пяти сотен страниц.

Это и злободневное, обильно растиражированное «А что ж мой Онегин? Он не спешит на СВО», и философское «где было нигде», и смешное «тут непременно до гробовой доски какой-нибудь злодей рад важно врать».

При этом он не утрачивает поэтики. Более того, он прекрасно соотносится с оригиналом: «Жизнь между тем и ничем Онегин испытал» — это ли не характеристика главного героя поэмы?

Или: «Он мог и должен был обезоружить то, на чем держится мир» — не в этом ли суть самого произведения?

При этом «Евгений Онегин» Синего Карандаша — это не просто пародия на цензуру, но и отражение нашей действительности, литературы, общества, в котором наступил блэкаут.

В некотором р