Анна Политковская. Фото: архив “Новой”.
Мы познакомились в “Общей газете”. Была такая газета, которую возглавлял Егор Яковлев. Анна Политковская писала там статьи, руководила отделом “Общество”. Это был, наверное, 1995 год. Я тогда работала переводчиком и ассистентом корреспондента в московском бюро Radio France. И вот мы с Ани Добантон, корреспонденткой и шефом бюро, приехали в “Общую газету” поговорить с Анной Политковской о российской журналистике.
Одной из моих обязанностей ассистента было готовить ежедневный обзор российской прессы и переводить его на французский язык. Мы были подписаны на дюжину российских изданий, и конечно, на еженедельную “Общую газету”. Статьи Анны Политковской в моем пересказе на французский язык понравились Ани Добантон, и она попросила меня связаться с автором, чтобы договориться о встрече.
Так я впервые увидела Аню. Через несколько дней после интервью с ней я позвонила по редакционному телефону и спросила, могу ли прислать пару статей для публикации. В те годы я писала статьи для “Русской мысли”, газеты, которая выходила в Париже, там работали друзья моих родителей Александр и Арина Гинзбург, и номера “Русской мысли” продавались в Москве на Пушкинской площади в газетном киоске. Но мне хотелось публиковаться в российских газетах.
И так в “Общей газете” под редактурой Анны Политковской вышли две мои небольшие статьи о “героях” гражданского общества. Помню, что одна была о челябинских правозащитниках Татьяне и Николае Щуре. Про что была вторая статья, не могу вспомнить. С Аней я продолжала встречаться на разных пресс-конференциях, в которых она участвовала, когда в 1999 году перешла работать в “Новую газету”. Не думаю, что она меня помнила, хотя в те годы я, как и многие другие журналисты, брала у нее интервью для “Русской мысли”.
Особенно помню одну из пресс-конференций: Политковская приехала из очередной поездки по Чечне, и на встречу с журналистами пришла вместе с главным редактором “Новой газеты” Дмитрием Муратовым*. Какие же они были молодые и красивые! Аня спокойным голосом с тонкой своей “фирменной” улыбкой рассказывала об этой командировке. Рассказывала какие-то страшные вещи: о пытках, о похищениях. И, конечно, о том, что ей удалось сделать во время этой командировки, кому удалось помочь.
А однажды в марте 2004 года мы вместе поехали в Электрогорск (официальное название “Электрогорская постоянно действующая выездная сессия Павлово-Посадского городского суда Московской области). Там судили подмосковных чеченцев — братьев Мухадиевых: Ахмеда и Рамзана, занимавшихся мелкой коммерцией. И как писала Аня, судили “братьев-чеченцев, “унесенных “Вихрем” (была такая милицейская спецоперация “Вихрь антитеррор” против лиц “кавказской национальности” летом-осенью 2004 года).
“По их словам, — писала Политковская, — 17 июля прошлого года они спали в своей комнате по улице Советской в Электрогорске, около шести утра туда вошли милиционеры с коробками и показали братьям, что в них: тротиловые шашки и детонаторы”. Мухадиевых арестовали по ст. 222 ч. 2 УК РФ (“приобретение и хранение оружия”). Эта статья УК предусматривает срок от пяти до восьми лет лишения свободы. “Дело Мухадиевых” — одно из многих подобных дел, которые заводили против “лиц кавказской национальности” в те времена.
О нем я и, вероятно, Анна Политковская узнали от Светланы Ганнушкиной, главы правозащитной организации — Комитета “Гражданское содействие”. Мухадиевым повезло больше, чем другим, задержанным и арестованным в рамках операции “Вихрь — антитеррор”. Оставшийся на свободе третий брат Мухадиевых пришел к правозащитникам. Они его выслушали и поручили защиту братьев профессиональным адвокатам, специализирующимся на подобных делах: Ксении Костроминой и Роману Карпинскому.
Вместе с адвокатами весной 2004 года мы и поехали в Электросталь. Аня готовила статью для “Новой газеты”, я — для “Русского курьера”, где тогда работала. После первого заседания братьев отправили в СИЗО еще на месяц. Политковская написала статью “Унесенные “Вихрем” (11 марта 2004 г.).
Я назвала свою статью “Презумпция виновности — чеченец”. И — о чудо! 26 апреля 2024 года оба брата были признаны виновными и получили срок наказания: “до отбытого”, то есть после 9 месяцев содержания под стражей они были освобождены в зале суда. Полагаю, что такой “мягкий” приговор стал возможен благодаря защите и огласке дела.
По дороге в Электрогорск мы с Политковской обсуждали наших детей, судачили, почему у Михаила Ходорковского* так много адвокатов. (Тогда в Мосгорсуде шел первый судебный процесс по “делу ЮКОСа”, адвокатами Михаила Ходорковского были Генрих Падва, Юрий Шмидт, Антон Дрель, Елена Левина. Интересы Ходорковского в Европейском суде по правам человека представляла адвокат Каринна Москаленко. До рокового 7 октября 2006 года оставалось больше двух лет.)
Я читала все Анины статьи, слушала и смотрела ее интервью. Мне тогда хотелось писать, как она. В июле 2006 года я поехала в Архангельскую колонию вместе с адвокатом Анной Ставицкой, хотела встретиться и взять интервью у ученого Игоря Сутягина, осужденного на 15 лет за госизмену. Свидания с ним мне не разрешили, зато удалось поговорить с начальником этой колонии.
И вот я предложила статью об этой встрече и об этой “занятной” архангельской колонии в “Новую газету”. Ее напечатали 21 июля 2006 года, и я зашла в редакцию за экземпляром газеты. Я проходила мимо аниного кабинета. Там теперь — музей ее памяти. А тогда, 20 лет назад, дверь кабинета была открыта, и Аня меня окликнула.
Я зашла, она сидела за своим столом, сказала: “Знаешь, у меня скоро будет внучка!” Я ее поздравила и сообщила, что у меня совсем недавно — 9 июня 2006 года — родилась внучка Соня. И вот мы теперь обе молодые бабушки. А буквально через полтора месяца Аню убили… Я, конечно же, была на прощании, помню нескончаемую толпу на Троекуровском, перекрытые дороги, очередь в зал прощания. Море цветов и море людей.
А в 2006 году я работала переводчицей в московском бюро телекомпании France 2 и уговорила мою начальницу — Анн Понсине — поехать в Чечню, чтобы взять интервью у Рамзана Кадырова, главы правительства Чечни. В конце октября — начале ноября 2006 года Рамзан Кадыров принял нас в своей резиденции в Гудермесе. И, конечно, речь зашла об Анне Политковской, ведь мы приехали через месяц после ее убийства.
Цитирую разговор корреспондентки France 2 по видеозаписи интервью. Вопрос французской журналистки: “После убийства Анны Политковской в прессе появилось много упоминаний о видеороликах, на которых вы якобы фигурируете (речь о записях, на которых Кадыров якобы участвует в пытках и разврате. — З. С.). Видели ли вы их и как можете прокомментировать?”
Я перевожу этот вопрос, а дальше перевожу ответ Рамзана Кадырова: — “Вот Политковской почему-то очень надо было писать про меня плохо. Почему-то необходимость у нее была такая. Я Политковскую всегда подозревал и подозреваю, что Березовский заплатил ей деньги, чтобы она не против Кадырова, а чтобы против руководства России писала, потому что я провожу ихнюю политику в республике, а Чечня — это основной субъект, в котором Березовский давал деньги, снабжал ими Басаева, Удугова, чтобы у нас происходили беспорядки во вред России /…/”.
И дальше: — “Она — женщина, она покойная, а про покойных нехорошо говорить плохо. Но я думал, что Политковская — человек. Но абсолютно у нее не было ничего человеческого. Она просто как робот или как заводная — только искала, как бы сделать из меня врага. Что говорить о Политковской? Она больная женщина была. После ее смерти она вот здесь у меня (рукой показывает на горло. — З. С.) как кость в горле.
Анн Понсине: — “А почему?”
Рамзан Кадыров: — “Все говорят и пишут, что Кадыров чуть ли не убил ее. Если бы такое возможно было в природе, когда она против отца писала, тогда мы могли бы сделать это. Тогда можно было бы подозревать. Когда она про меня плохо говорит, она, или Латынина*, или Речкалов (журналист газеты “Известия”. — З. С.), — это для меня хорошо, значит, я веду правильную политику, политику России. Если бы они хвалили меня, тогда я предатель, изменник Родины. Когда Юля Латынина (в 2002 году, обозреватель “Новой газеты”. — З. С.) вот здесь сидела (в резиденции Кадырова. — З. С.), я ей сказал: “Я очень тебя прошу, ты очень хорошая женщина. Про меня не пиши хорошо, пиши пло
