Разрушенный памятник Владимиру Ленину в Воронеже. Фото: Егор Снетков / Коммерсантъ.

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые.
Ф.И. Тютчев

Первая мировая война и революция в России 1917 года положили начало крупнейшим антропологическим катастрофам прошлого века. В первой трети века текущего мир потряхивает, но, несмотря на локальные протесты, его политическое состояние и в плохом, и в хорошем пока устойчиво. Но и культурных прорывов, если не считать повсеместную цифровизацию, на мировом горизонте не наблюдается. О революции разума и ее связи с социальными революциями рассуждает философ Елена Янушевская. Как они связаны и есть ли объяснение этой связи?

Великая социалистическая революция в России — событие, бесспорно, определившее историю XX века. Именно революция стала первым этапом мирового политического раскола — первым шагом к двухполярному миру во главе с двумя сверхдержавами. При этом революции в Нидерландах (1566–1609 гг.), в Англии (1642–1660 гг.), Франции оцениваются как исторически необходимые при переходе от феодализма к капитализму.

А вот русская революция, в своей деструктивности отнюдь не превзошедшая якобинский террор, рассматривается как источник исторического зла, которого можно было бы избежать. Вернее, одни придерживаются подобного взгляда, другие, напротив, видят в ней следствие общественного кризиса: с их точки зрения, именно революция 1917 года вытолкнула страну из состояния отсталого аграрного государства.

В подобном ключе последствия Французской революции (как крупнейшей трансформации социальной и политической системы Франции конца XVIII — начала XIX столетий) не просто оцениваются положительно. День взятия Бастилии является одним из крупнейших национальных праздников для французов. Оставляя за скобками известные исторические трактовки, было бы интересно разобраться вот в чем. Что же является предпосылками революций на самом деле — социокультурный кризис или, наоборот, усиление динамики культурных процессов, некое восхождение нации в свое историческое акме?

То, чем нельзя овладеть Этимологии слова и философские подходы к пониманию «революции» указывают на интересные смысловые нюансы. Неожиданно, но «революция» (от позднелатинского revolutio — поворот, переворот) первоначально подразумевала возврат к прежнему состоянию.

Revolutio, в частности, хотя об этом мало кто знает, — в том числе астрономический термин, означавший круговое орбитальное движение, обращение небесных тел. Первые упоминания о революциях в политике — это также упоминания о возвращении к старому строю. Сегодня под революцией понимают резкий всплеск, бурные возмущения движения, интервал взрывообразной активности какого-либо явления, в процессе и результате которого оно изменяет свои качественные определенности.

Что важно, „ в политическом смысле революции нельзя смешивать с дворцовыми переворотами, путчами и тому подобным: революция никогда не является плодом заговора одиночек или произвольных действий меньшинства.

Импульс развитию революционной идеологии дала Французская революция. По сей день она остается одной из важнейших проблем социальной философии. Томас Карлейль, автор многотомного сочинения «Французская революция. История», понимает феномен психологически: «Слово «революция» — это лишь несколько букв алфавита; революция же — это явление, которым нельзя овладеть, которое нельзя запереть под замок. Где оно находится? Что оно такое? Это безумие, которое живет в сердцах людей…»

Согласно историческому материализму, социальная революция — следствие политэкономического кризиса и классовой борьбы. Определяя революционную ситуацию, Карл Маркс исходит из несоответствия характера и уровня развития производительных сил производственным отношениям: «Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции».

Классовый антагонизм предпосылают необходимость в перестройке производственных и социальных отношений. Социалистическая (пролетарская) революция, соответственно, назревает, когда жизнь эксплуатируемых становится невыносимой, и тем самым определяется новый исторический субъект — рабочий класс, преодолевающий в революционной борьбе отчуждение и становящийся из класса в себе классом для себя. Для Маркса революция, если говорить коротко, — «локомотив истории».

Февральская революция в России. Фото: репродукция ТАСС.

Как революцию оценивают культурологи и распространение христианства — как коренной мировоззренческий слом, произошедший в Древнем мире, ставший итогом культурного развития народов Средиземноморья на протяжении нескольких тысячелетий. Попыткой революции можно назвать и восстание рабов под предводительством Спартака. В этом контексте необходимо упомянуть и менее масштабные, но от этого не менее значимые революционные события в Европе XIX века — революцию 1848 года во Франции и революцию 1848–1849 годов в Германии. С исторической точки зрения их объединяют две особенности: все эти события, во-первых, вписаны в историю Западного мира, а не стран с традиционных культурой. Во-вторых, без них невозможно было движение в будущее европейской цивилизации.

Это можно сказать и об Английской буржуазной революции, и об уже упомянутой Великой французской. Критики марксизма отмечают, что концепция истории и революционной практики, сложившаяся в марксизме, обнаруживает один существенный недостаток. Она не объясняет механизмы общественного развития, характерные для традиционных культур и восточных деспотий, где конкретные общественно-экономические «формации» сохраняются в неизменном виде на значительном историческом промежутке.

Иные революции Все сказанное в сумме наводит на мысль, что действительно существует объяснение, раскрывающее суть революции не только политически. Философским аргументом в пользу него можно считать идею, выраженную Владимиром Соловьевым в его небольшом сочинении «Исторические дела философии». Историю философии Соловьев начинает с Древней Индии: мысль, пробудившаяся в метафизическом обобщении, угасает здесь, но весьма продуктивно проявляет себя от милетцев до марксизма и ницшеанства в Европе.

Соловьев выделяет основные периоды философии и связывает их с социальной — освободительной — ролью философского разума. Действуя по принципу отрицания отрицания, философский разум выступает внутренним содержанием развития европейского общества: «Итак, что же делала философия? Она освобождала человеческую личность от внешнего насилия и давала ей внутреннее содержание. Она низвергала всех ложных чужих богов и развивала в человеке внутреннюю форму для откровений истинного божества».

Революция разума между тем — устоявшееся словосочетание, характерное для теоретико-познавательной и научной сфер. Означает оно принципиальную перестройку в самом понимании разума и его границ, смену парадигм познания. Иными словами, не просто историческое изменение сложившейся картины мира.

Таковым, к примеру, можно считать пересмотр соотношения рациональных и иррациональных элементов в познании, плюрализацию познания и его источников (не только чувственный и рациональный, но и медитативный), развитие мышления в категориях ценности. Предположение, что социальная революция и есть следствие революции разума, закономерно, но оно будет трюизмом, как и указание на тот общеизвестный факт, что одним из средств раскрутки революций XVIII и XIX веков в Европе был интеллект — работа общественной, философской и политической мысли.

При всей справедливости подобных оценок революцию разума следует понимать иначе, нежели просто интеллектуальную прелюдию к политическому перевороту или средство фокусировки общественных сил. Совпадения пиковых проявлений культуры и революций, а не определенная последовательная связь между ними очевидно обнаруживают себя в европейской истории Новейшего времени и требуют как минимум уточнить их соотношение.

В русском языке, стоит отметить, слово «революция» укоренилось в самых разных контекстах — не только историческом, политическом и социософском.

Помимо революции разума, мы говорим о гендерной революции, о культурной революции, о поэтической революции, о революции (возвращении) планет, как было сказано, в астрономии и астрологии. Эта понятийная многослойность не говорит нам еще о синхронной однородности революционных процессов, однако, бесспорно, указывает на возможность установления подобной связи.

Так, Великой французской буржуазной революции, французской революции 1848 года, революции в Германии в 1848–1849 годов явно сопутствуют кардинальная смена познавательных парадигм и изобретения, коренным образом преобразовавшие социальный опыт.

В середине XIX века барбизонцы выходят писать на природу, а в 1860 году официально отк