В мае 1837 года по дорогам Франции брел молодой человек в недурных панталонах. Утром выпив чашку кофе, он на этой единственной зарядке шел десять верст, и двадцать, и тридцать, а после сорока стал уставать. Весь день он ничего не ел, денег не было. Хотел было просить милостыню, но постеснялся.

У женщины, стоявшей у своего дома, попросил стакан воды, а потом предложил ей свои клетчатые панталоны в обмен на ужин, ночлег и любые старые штаны взамен. Прижимистая хозяйка встала на колени, осматривая и ощупывая панталоны, и согласилась. «Тут я предложу вопрос или задачу для разрешения — где требуется более мужества: идти ли на приступ к неприятельской крепости или пройтись по большой дороге в черном изношенном фраке с панталонами из разноцветных заплаток?» Дальше пошел в штанах из заплаток; на него глазели, как на чудо-юдо.

На одной из улиц отец сказал ребенку: «Не смотри на него, он сумасшедший!» И с точки зрения здравого ума и рутинного сознания он правда был сумасшедшим. Этот человек с просроченным паспортом, в черном изношенном фраке и в чужих пестрых штанах был недавняя восходящая звезда русской филологической науки, молодой профессор Владимир Печерин, посланный на окончательную шлифовку своего образования в знаменитый Берлинский университет.

Министр народного просвещения Уваров и попечитель Московского университета граф Строганов знали его и гарантировали ему по возвращении ученую карьеру. Его ждали кафедра в университете, дом, достаток, уважение. Но возвращаться он отказался. „ Нет, что угодно, только не возвращаться в духоту русской жизни, в царство царя с оловянными глазами, в пошлость, которую он уже знал: интриги в университете, балы, пирушки, писание статеек в журналы.

«Я беспристрастно аршином измерял свой талант до последнего вершка. Я очень хорошо понимал, что в тогдашней России, где невозможно было ни говорить, ни писать, ни мыслить, где даже высшего разряда умы чахли и неминуемо гибли под нестерпимым гнетом, — в тогдашней России, с моей долею способностей, я далеко бы не ушел. Я скоро бы исписался и сделался бы мелким пошленьким писателем со всеми его низкими слабостями, а на это я никак согласиться не мог. По мне: aut Caesar, aut nihil, или пан, или пропал». Спрашивается, но что же он все пешком да пешком?

В это время в Европе уже были железные дороги. Но не для него — не имел денег на билет. А выглядел так — бородатый, обросший, — что даже у небогатых людей рука сама опускалась в карман за монетой для подаяния. «Погода переменилась, пошел проливной дождь. Передо мною расстилалась беспредельная однообразно-плоская равнина — точно в России. У дороги стоял кабачок, содержимый отставным солдатом: он же заведовал и поправками на шоссе. Надобно было опять пуститься на спекуляцию. Я продал ему свой фрак и панталоны, а он мне в замену дал синюю блузу (я упал одним градусом ниже) и соответствующие штаны, да прибавил деньги — три или четыре франка. Да сверх того этот добрый человек (да наградит его Бог!) дал мне на дорогу кусок хлеба с маслом».

Печерин сам однажды сказал о себе в своем обычном язвительном и ироническом тоне: «путешествие чисто русское, то есть без всякой разумной цели». Так ли это? Конечно, он преувеличивал, утрировал и говорил это не без насмешки и издевки над собой. Разумная и даже сверхразумная цель в его жизненном странствии была, но только трудно объять ее словами. В чем же она была? Может быть, в искании смысла — смысла как хлеба, смысла как воздуха, смысла как опоры для существования, — искании, которое началось в ранние годы, когда он мечтал об университете, а его отец, командир 2-го батальона 35-го егерского полка майор Печерин, обещал дать ему 500 рублей, чтобы он поехал в город и купил себе диплом; чуть ли не возопил он тогда — и потом, через десятилетия, на страницах своей книги, — что не диплом ему был нужен, а науки, а знания, а понимание, а смысл! Но смысла он не мог найти ни в селе Дымерка, где провел детство, ни в захолустном гарнизоне, где служил отец, ни в блистательной Северной столице, где жизнь перетирала и перерабатывала его в модного гостя гостиных; не мог он так жить. И потому в Москве — «разгульная Москва с ее вечными обедами, пирушками, вечеринками и беспрестанною болтовнею», — поселившись в трактире «Берлин» на Тверском бульваре, «содержимым каким-то полупьяным швейцарцем», в грязной и тесной комнате, он почти не тратил денег и питался в основном оливками и черным хлебом, а деньги копил для побега.

Граф Строганов, сильно взволнованный необычным происшествием, писал беглому профессору в Европу — пытался его образумить и вернуть. Печерин отвечал графу такими выражениями, что возвращение делалось невозможным — ни сейчас, ни в будущем, никогда. «Когда я увидел эту грубо-животную жизнь, эти униженные существа, этих людей без верований, без Бога, живущих лишь для того, чтобы копить деньги и откармливаться, как животные… когда я увидел все это, я погиб! Я видел себя обреченным на то, чтобы провести с этими людьми всю мою жизнь; я говорил себе: кто знает? Быть может, время, привычка приведут тебя к тому же результату, ты будешь вынужден спуститься к уровню этих людей, которых ты теперь презираешь; ты будешь валяться в грязи их общества, и ты станешь, как они, благонамеренным старым профессором, насыщенным деньгами, крестиками и в