Рисунок: Петр Саруханов / «Новая газета»
18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ИНТЕРНЕТ-ИЗДАНИЕ «НОВАЯ ГАЗЕТА» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ИНТЕРНЕТ-ИЗДАНИЕ «НОВАЯ ГАЗЕТА»

Дорога, поле, разлив реки, «широка степь» — всё это образы, выражающие нечто самое основное в русской «низовой» картине мира. Самое неизменное, сущностное. Вероятно, подходящим здесь аналогом из рефлексивной философской лексики будет понятие воли. И если принять этот аналог, то условная русская воля будет очевидно являть собой нечто весьма несхожее с условной западной волей.

В западном культурном контексте начиная с античных времен воля есть прежде всего целенаправленность, находящаяся в тесной связке с индивидуальной и свободомыслящей стороной человеческой души. В трагическом и эпическом искусстве древних греков это способность сопротивляться давлению рока и та дерзость («гибрис» на греческом), что мотивирует человека самому бросать вызов роковым силам. В дальнейшем, с развитием философской мысли, это не столько сопротивление и вызов, сколько согласование действий человека с «высокой добродетелью», что, впрочем, не отменяет сопротивлений и дерзких выпадов в отношении всего, что «добродетельным» не является.
Перевести

Позже, для западноевропейского, «фаустовского» человека воля — это освоение и обустройство нового пространства. Как внешнего, географического, так и внутреннего, смыслового. Человек «западной воли» может стать ее жертвой, ее героем или ее исследователем, но неизменно одно: он не дает себе внутреннего права на остановку, на выход из этой захватывающей игры, которая зовется человеческой историей.
Перевести

Это путь от точки настоящего к точке совершенного будущего, от человека к сверхчеловеку. По крайней мере, так было долгое время, и на этом построилась цивилизация, самая глобальная из известных.
Перевести

Совсем иным смысловым наполнением обладает «русская воля». Она не имеет драматической целеустремленности, не исторична. Подобна тому бескрайнему и бесцельному состоянию природы, о котором поется в русских песнях. Эта воля не про достижение, а про растворение. Нет определенности, нет тяготения к смысловой завершенности. Интенциональность еще не пробудилась.
Перевести

Но отсутствие направления и определенности не означает для «русской воли» неподвижность. Она есть скорее не выраженность целей, смыслов и форм, а не лишенность желания их иметь. Воля здесь — это желание иметь желания, но одновременно сюда встроен и некий базовый пессимизм, для которого изначальна ясна иллюзорность и тленность всего желаемого. Стремление выйти наружу, в мир конечных форм, и ощутить смысл этих форм сочетается здесь с внутренней статичностью, которую можно назвать как «глубинным покоем» души, так и просто энтропией или нехваткой сил, чтобы жить в активности.
Перевести

Это сочетание делает из «русской воли» своеобразный феномен, где вдохновляющий порыв к воплощению, к реализации себя гаснет уже вскоре, на ранних стадиях, натолкнувшись на энтропию и статичность души, которая из века в век закрепляется «народной культурой» в образах бескрайнего и бесцельного нечто. Начав целеустремленное движение к миру и к проектам по совершенствованию собственной формы, «русская воля» быстро возвращается назад, к своей изначальной бесформенности, к базовому пессимизму. И вернувшись, как будто говорит сама себе: «Всё это была лишь иллюзия». Такова динамика «русской воли.
По мере того, как «русская воля» развивается, ее неоднозначность и специфика становятся предметом тщательного анализа. Но насколько это состояние воли можно считать исключительно русским феноменом? Является ли оно характерной чертой русского характера, его неотъемлемой экзистенциальной, психологической матрицей?
Перевести

Лишь в той мере, в которой культура в качестве идентификационного центра управления провозглашает это неотчуждаемым и врожденным. Культура — как низовая, так и официально-государственная, и церковно-православная — производит и внедряет определенную фиксирующую установку, на основе которой всякий индивид, живущий в поле этой культуры, получает устойчивое представление не только о том, что он русский, но и о том, что значит правильным образом быть русским.«Русский», таким образом, — это установочная, внушенная влиянием культуры идентификация. Но никак не врожденная.
Отмеченные свойства «русской воли» есть также установочные, внушенные свойства, закрепленные лишь многовековой привычкой воспроизводства культурного кода, выраженного в том числе и через народную песню. Люди, веками поющие о бескрайнем и бесцельном, естественным образом переносят в себя и усваивают то, о чем поют.
По сути, «русская воля» есть зафиксированная в коллективном дискурсе установка на неудачу, тщетность или, с учетом православного влияния, греховность самодеятельной активации воли. Если это признано, то следующий шаг состоит в делегировании активации к более авторитетному волевому носителю — собственно, к власти. Другими словами, понятия «русский» и «русская воля» — это прежде всего определенный уклад мысли, поставленный на поток циклического воспроизводства. Поэтому едва ли не главным врагом и главной опасностью для такого воспроизводства и его бенефициаров всегда являлось нециклическое, свободное мышление. Другими словами, инакомыслие.
Перевести

Мысль, стоящая за «русской волей», — это мысль, с одной стороны, о бескрайнем и бесформенном, а с другой — о том, что всякая индивидуальность и особость выглядят перед этой бескрайностью достаточно обреченно. Об этой мысли и говорит русская песня. О том, что индивидуальное и особое не состоялось, да, по сути, и не может состояться. Делает шаг вперед, колеблется, останавливается и как будто задает себе вопрос: а не вернуться ли обратно, в лоно, в родственную безосновность, где не слышен тревожный шум исторического становления? И возвращается.
По мере продолжения обсуждения представления «русской воли», становится ясно, что характер этой воли отличается от западной, фаустовской воли, и вызывает интерес к следующему уровню анализа. Но насколько это состояние можно считать исключительно русским феноменом? Остается ли оно характерной чертой русского характера, его неотъемлемой экзистенциальной, психологической матрицей?
Перевести

Лишь в той мере, в которой культура в качестве идентификационного центра управления провозглашает это неотчуждаемым и врожденным. Культура — как низовая, так и официально-государственная, и церковно-православная — производит и внедряет определенную фиксирующую установку, на основе которой всякий индивид, живущий в поле этой культуры, получает устойчивое представление не только о том, что он русский, но и о том, что значит правильным образом быть русским. «Русский», таким образом, — это установочная, внушенная влиянием культуры идентификация. Но никак не врожденная.
Перевести

Отмеченные свойства «русской воли» есть также установочные, внушенные свойства, закрепленные лишь многовековой привычкой воспроизводства культурного кода, выраженного в том числе и через народную песню. Люди, веками поющие о бескрайнем и бесцельном, естественным образом переносят в себя и усваивают то, о чем поют.
Перевести

По сути, «русская воля» есть зафиксированная в коллективном дискурсе установка на неудачу, тщетность или, с учетом православного влияния, греховность самодеятельной активации воли. Если это признано, то следующий шаг состоит в делегировании активации к более авторитетному волевому носителю — собственно, к власти. Другими словами, понятия «русский» и «русская воля» — это прежде всего определенный уклад мысли, поставленный на поток циклического воспроизводства. Поэтому едва ли не главным врагом и главной опасностью для такого воспроизводства и его бенефициаров всегда являлось нециклическое, свободное мышление. Другими словами, инакомыслие.
Перевести

Мысль, стоящая за «русской волей», — это мысль, с одной стороны, о бескрайнем и бесформенном, а с другой — о том, что вся идентичность и особенность представляются перед этой бескрайностью достаточно угнетенными. Эту идею поддерживает и русская песня. Она говорит о том, что индивидуальное и особенное не создавалось, и, по сути, не может создаваться. Человек следует вперед, уклоняется, останавливается и, казалось бы, задает себе вопрос: не стоит ли вернуться назад, в родное существо, где не слышен тревожный шум исторического становления? И он возвращается.
По мере продолжения обсуждения понятия «русской воли», становится понятно, что этот феномен является довольно специфичным и отличается от западной воли, вызывая интерес к следующему уровню исследования. Но до какой степени это состояние можно считать исключительно русским феноменом? Остается ли оно характерной чертой русского ха