Иллюстрация: Петр Саруханов / «Новая газета».

Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его. – Карл Маркс, «Тезисы о Фейербахе», 1845

Ибанцы много всего внесли в мировую культуру. Радио, самовар, матрешки — всего не перечесть. Ибанский землепроходец Хмырь раньше Колумба ходил в Америку. И не раз. – Александр Зиновьев, «Зияющие высоты», 1976

Институт философии — прибежище негодяев, предателей, иноагентов, русофобов, экстремистов. – Ольга Зиновьева, вдова Александра Зиновьева, 2024

Не успела полыхнуть, а затем — вероятно, на время — угаснуть борьба за власть в Институте философии РАН, смысл которой был в попытке очистить, наконец, отечественную философскую науку от всего считающегося западным и подчинить ее задачам насаждения национал-имперской идеологии, как возникла новая точка напряжения — единый учебник по философии. Тот самый, который должен встроиться в линейку кратких курсов по гуманитарным наукам, включая спецнауку «Социальную архитектуру» (учебник уже есть) и политэкономию, и задать раз и навсегда единую вымышленную картину мира, устраивающую Кремль.

Но, как и в случае с политэкономией, «Основами российской государственности», историей, прежде чем достигнуть единства, надо разобраться, кто в лавке главный. Кому, собственно, писать унифицированный с точки зрения русского особого пути, «государства-цивилизации», «православия-самодержавия-народности», соборности, превалирования духовного над материальным и глобусообразующей роли русского народа учебник. Тут ведь как: согласно учению Мичурина, нет возможности ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача. На кону серьезные деньги и даже идеологическая власть, должности и кабинеты иной раз с комнатой отдыха — так что кто напишет, тот и станет законодателем мод в идеократическом государстве на манер «группы Митина-Юдина» в советской философии.

Но именно исторические примеры показывают, до какой степени безжалостной и яростной может быть борьба за доминирование в философской науке. И в этом смысле современная битва за места на возвращающемся (по мысли А. Дугина) «философском пароходе» может оказаться не менее энергичной в смысле работы локтями — кому-то достанется место в шезлонге на палубе, иным — в трюме.

Внутривидовая борьба во власти еще со сталинских времен ведется в логике «Шмидт снял Папанина со льдины, а тот его — с Севморпути». Группировки борются за единственно верное объяснение истины, а потом они же получают окрик из Центрального комитета партии, согласно которому, что есть истина, решает именно ЦК. Это анекдот, только реальный, исторический. Сегодняшние «деструктивные либералы», которых за их либерализм и деструктивность гибкопозвоночные «ученые» вычищают из науки и высшей школы, раньше назывались не только «космополитами безродными», но и — в рамках философии — «меньшевиствующими идеалистами».

Эта формула товарища Сталина была применена изначально к Абраму Моисеевичу Деборину, крупному гегельянцу, знакомцу Ленина и в течение какого-то времени законодателя марксистско-ленинских философских мод. Все у него шло хорошо, и неким знаком успеха была позиция редактора журнала «Под знаменем марксизма». Однако знамя оказалось переходящим.

По слухам, достоверность которых, впрочем, сомнительна, Деборин предложил Сталину себя в качестве «Энгельса сегодня» (роль «Маркса сегодня» в этом дуумвирате должен был играть сам Коба). У входившего в силу тирана были другие планы на себя, к тому же Энгельса за ряд теоретических положений Сталин недолюбливал. В итоге наступило время Марка Митина (по прозвищу Мрак Борисович), который получил в том числе и кресло редактора журнала вместе со «знаменем марксизма». Но и его сдвинули с командных высот, когда в философских высях, включая позицию главы Агитпропа, начал блистать Георгий Александров. И если бы не пристрастие ведущего философа к хорошо организованным оргиям в специально снятой квартире на Люсиновской и в прочих приятных местах (Корней Чуковский, например, наблюдал похождения философа в санатории «Узкое»), он бы продержался на руководящих постах дольше других. «Он бездарен, невежествен, хамоват, туп, вульгарно-мелочен, — записывал в дневнике в марте 1955-го Корней Чуковский. — Когда в «Узком» он с группой «философов» спешно сочинял учебник философии (или Курс философии), я встречался с ним часто. Он, историк философии, никогда не слыхал имени Николая Як. Грота, не знал, что Влад. Соловьев был поэтом, смешивал Федора Сологуба с Вл. Соллогубом и т.д.». Впрочем, сейчас бы с Александровым обошлись, как с Харви Вайнштейном, а тогда всего лишь разжаловали до завсектором Института философии БССР. Единственным человеком, который искренне жалел экс-руководителя «ансамбля ласки и пляски» (она же группа «гладиаторов» от слова «гладить») и регулярного посетителя ресторана «Арагви», остался его бывший аспирант Теодор Ильич Ойзерман, впоследствии классик советской философии.

В молодости он был замечен самим Исааком Бабелем как начинающий писатель; затем удерживался на различных философских должностях десятилетиями, несмотря на все кампании уничтожения и репрессий (в 1953-м в его семье закупали теплые вещи в ожидании депортации евреев, обоснованной в заготовленной брошюре еще одного генерала от философии — Дмитрия Чеснокова); Алексей Косыгин доверял философу написание своих речей и привечал его у себя дома. Но в силу хорошей человеческой и профессиональной репутации Ойзермана, не он главный персонаж борьбы за доминирование в философской номенклатуре.

Новые авторы учебника, кто бы это в результате ни был, станут достраивать здание государственной идеологии, каркас которой уже создан. И одно из крыльев этого небоскреба, расписанного гжелью, назовут «философией». Марксизм-ленинизм в вузовском исполнении еще со сталинских времен включал в себя историю партии, философию и научный коммунизм. «Гуманитарное» ядро путинской идеологии получается более хаотичным и разветвленным. Отчасти потому, что у национал-имперской идеологии нет «основоположников» и «классиков», нет привычного наслоения медальных профилей Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина.

Отсюда проистекает и битва за право сочинять единую для всех базовую версию мировоззрения позднего путинизма, этакого аналога развитого социализма. – По поводу этого термина шла ироническая дискуссия: как правильно говорить — «развитой» или «развитый» и, соответственно, «недоразвитый» или «недоразвитой». В единой истории и премиально-фестивальной литературе сложилась монополия Владимира Мединского; в сфере воображаемого вроде бы закрепились Андрей Полосин с «ДНК Россия» в тесном содружестве с Александром Харичевым, претендующим своими «основополагающими» статьями на роль нового Суслова.

Где-то рядом витийствует и бьется о борт «философского парохода» Дугин, а политтехнологи, включая провластных социологов, монополизируют сферу «социальной архитектуры», этакого методологического кружка новых времен. И все равно философия в упакованном и готовом для идеологического употребления виде представляет некоторую сложность. А значит, неизбежна и конкуренция подходов. Недостаточно сказать, что Запад ужасен. Недостаточно и просто «вернуть» русскую философию, которую принято называть «религиозной». Тем более что она представляет собой броуновское движение, в котором очень много сомнений и метаний, немало гуманизма и антидеспотического содержания, а это противоречит замыслу оправдания современной версии «православия-самодержавия-народности».

Во всех общественных науках разные «школы» лупили друг друга статьями, книгами и учебниками — иногда насмерть, причем в буквальном смысле — с учетом политических репрессий или подорванного здоровья. Как заметил историк-англовед Исаак Звавич, подвергшийся среди десятков других профессоров преследованиям в период борьбы с космополитизмом и умерший в результате шельмования: «Меня всегда учили, что в мире существуют три стихии: воздух, вода и огонь. Теперь же я убедился в существовании четвертой — дерьма».

Экстраординарная подлость требовалась для того, чтобы удержаться на олимпе и уж тем более сохранить руководящие позиции в условиях колебания линии партии и особенно капризов ее первых лиц. Историк Александр Некрич, известный своей книгой «1941. 22 июня», за которую он во второй половине 1960-х был бит и исключен из партии, в довоенные годы был близок к Абраму Деборину и даже работал у него