Первые пять маршалов Советского Союза, (слева направо). Сидят Тухачевский (расстрелян), Ворошилов, Егоров (расстрелян), стоят Буденный и Блюхер (арестован, умер в Лефортовской тюрьме). Фото: Википедия.
Из стенограммы заседаний Военного совета при наркоме обороны СССР*: 1–4 июня 1937 года. Заседания по указанию Сталина провел нарком Ворошилов. В Москву прибыли 53 члена Военного совета и 116 приглашенных других руководящих военных работников, представлявших, по сути, все Вооруженные силы. Среди них были все четыре (временно оставшихся в наличии после ареста первого из них — Тухачевского) маршала Советского Союза: Блюхер, Буденный, Ворошилов, Егоров; 12 командармов 1-го и 2-го ранга и флагманов флота 1-го и 2-го ранга; столько же армейских комиссаров, 20 комкоров, 19 корпусных комиссаров и 102 других высокопоставленны…
31 мая были напечатаны новые окончательные списки участников Совета и приглашенных на него — с учетом проведенных во второй половине мая арестов среди высшего комначсостава. Видимо, в тот же день была составлена справка Управления делами НКО СССР, в которой проводились подсчеты и по составу членов Военного совета — первого состава 1935–1936 гг. и вновь назначенных в мае 1937 года, как выбывших, так и арестованных. В ней указывалось, что из 85 его членов арестованы и исключены как «участники заговора» 20 чел., «освобождены от своих должностей» 2 чел., «ушли из армии» 3 чел., осталось — 60.
Перед началом первого заседания, 1 июня 1937 года, всех его участников познакомили с материалами «дела Тухачевского», которое планировалось передать в суд. Немногие выжившие очевидцы вспоминают, что «признательные показания заговорщиков вызвали у тех, кто читал их, настоящий шок: „ в протоколах допросов они обнаружили не только имена уже арестованных сослуживцев, но и находящихся к этому времени еще на свободе, а некоторые — и свои собственные».
«Немало их, наверное, — предположил уже на совещании в своем докладе нарком Ворошилов, — находится и среди нас», т.е. присутствующих в зале людей. В результате планируемой чистки нужно ожи…
«Уборевич, особенно Якир, Тухачевский, — заявил Сталин — занимались систематической информацией немецкого генерального штаба… Тухачевский. Вы читали его показания… Он оперативный план наш, оперативный план — наше святое-святых — передал немецкому рейхсверу».
Кстати, и Тухачевский, и Путна, и Якир, обвиненные в «заговоре», «шпионаже» и «измене», находясь в тюрьме в невероятно тяжелых условиях, нашли в себе силы изложить на бумаге вопросы, касающиеся состояния и боеготовности РККА и перспектив, связанных с неминуемой, как они были уверены, войной. Читать стенограмму заседаний Совета по-человечески тяжело.
« Военные, люди по определению имеющие (вроде бы) понятия о том, что прилично, а что нет, наперебой каялись сами и доносили на товарищей, сидящих здесь же, рядом. Лишь единицы из выступавших сумели сохранить, скажу резко, человеческий облик.
Ясно, что особенно злобно и яростно критиковали уже арестованных военачальников Блюхер, Буденный, Белов, Дыбенко, Горячев, у которых с подследственными были сложные отношения. Но отнюдь не отставали от них и близкие — еще вчера — товарищи «этих тухачевских, якиров, уборевичей». Сталину, присутствовавшему на заседаниях, за такую армию можно было не волноваться. А он — волновался и волновался. Кто разбрасывал «киевские камни» …
Отдельная новелла, украсившая стенограмму Совета, — неожиданно поднятый Сталиным вопрос о книжке воспоминаний комкора Ивана Кутякова о Гражданской войне, написанной задолго до 1937-го. Там, оказывается, автор недостойно отозвался о Первой конной армии. А…
«Киевские камни» о 1920 годе… Прочти. Я очень занят, спросил военных. Говорят — дрянная. Клима спросил — дрянная штука. Прочитал все-таки. Действительно, дрянная штука. (Смех.) Воспевает чрезвычайно польское командование, чернит чрезмерно наше общее командование. И я вижу, что весь прицел в брошюре состоит в том, чтобы разоблачить Конную армию, которая там решала дело тогда, и поставить во главу угла 28-ю, кажется, дивизию…
Сталин ошибся: дивизия была 25-й, «чапаевской», Кутяков был соратником, близким товарищем Чапаева, его (после гибели начдива) и сменил. Но и это, конечно, не важно. Важно, мне кажется, то, с какой безапелляционностью Сталин говорит о том, о чем не знает, не помнит, не понимает, в чем путается. Не все ли, в конце концов, равно, как фамилия проштрафившегося, какой номер его дивизии, как книга его, вредная, называется… В этом весь Сталин с его самоуверенным апломбом. Все равно никто (даже почтительно!) не поправит, не посмеет поправить. — …И вот интересно, что т. Седякин написал предисловие к этой книге. Я тов. Седякина мало знаю. Может быть, это плохо, что я его мало знаю, но, если судить по этому предисловию, очень подозрительное предисловие. Я не знаю, человек он военный, как он не мог раскусить орех этой брошюры. Печатается брошюра, где запятнали наших командиров, до небес возвели командование Польши. Цель брошюры — развенчать Конную армию. Я знаю, что без нее ни один серьезный вопрос не разрешался на Юго-Западном фронте. Что он свою 28-ю (25-ю. — П. Г.) дивизию восхвалял, ну бог с ним, это простительно, но что польское командование возводил до небес незаслуженно и что он в грязь растоптал наше командование, что он Конную армию хочет развенчать — это неправильно. Как этого т. Седякин не заметил? Предисловие говорит — есть недостатки вообще и всякие такие штуки, но в общем интересный, говорит, опыт. Сомнительное предисловие и даже подозрительное…
Встал и выступил, конечно, по вопросу своего предисловия сам командарм Седякин.
Седякин. Я, товарищи, должен сказать со всей откровенностью, что чувствую себя, конечно, очень горько; мне стыдно смотреть в глаза всем вам после того, что здесь сказал т. Сталин. Я не из тех людей, которые оправдываются ради того, чтобы оправдаться. Но я хочу доложить здесь Военному совету, народному комиссару и правительству те обстоятельства, которые могли бы дать вам возможность судить, что в данном случае при написании предисловия к книге Кутякова мною руководил злой умысел, что я — подлец или же это что-то другое…
Тут же, впрочем, получил самую суровую отповедь.
Ворошилов. Это было, с вашей стороны, самое настоящее двурушничество. Вы в очень неплохих отношениях со мной были, часто бывали у меня по всяким вопросам, совещались со мной, а по столь серьезному делу, непосредственно касающемуся лично Буденного, меня, Егорова, Сталина, вы начали писать предисловие, ни слова не сказав об этом…
Потом Седякин выступил еще раз:
— Я должен здесь, перед членами Политбюро и Военным советом, заявить, что с того времени, как я написал это самое злосчастное предисловие, искренне говорю это перед своей совестью и перед вами, должен в этом признаться, я сбился с правильного пути, по которому должен идти честный большевик, честный командир Красной армии. Я недоволен своим выступлением, которое здесь все слышали, и я сейчас беру на себя смелость, — я уже докладывал т. Сталину, — обратиться к нему со следующим заявлением: Тов. Сталин. Вы дали недвусмысленную и справедливую оценку моего злосчастного предисловия. Я ясно вижу, что мой критицизм и доверчивое отношение к честности моего бывшего боевого товарища, Кутякова, довели меня до положения подлого двурушника….
Представьте себе, что и на этих извинениях дело не кончилось. Через месяц несчастный Седякин написал личное письмо товарищу Сталину, хранящееся ныне в архиве (РГВА. Ф. 4. Оп. 14. Д. 1871. Л. 185–185 об.). В письме Сидякин еще раз (почти дословно) изложил свое выступление на заседании Военного совета, еще и еще раз покаялся «в голом критицизме и доверчивом отношении к честности своего бывшего боевого товарища Кутякова», еще раз пообещал «быть вновь безупречно честным и скромным бойцом за наше великое дело», еще раз попросил дать ему возможность «в борьбе с последствиями подлой измены, на самом трудном и опасном деле реабилитировать свое доброе имя — самое дорогое сокровище»… Но кто ж такому поверит, раньше думать надо было! Ничего не помогло Александру Седякину, поручику царской армии, кавалеру двух орденов и георгиевского оружия за Первую мировую войну, двух орденов Красного знамени (один — «за Кронштадт», где командовал группой войск, другой — «за Карельский фронт»), в 1937 году…
