Когда все кажется нестабильным, а время разделяется на упущенное и живое, посещение спектакля о сюжете с отрубленной головой может быть полезным и утешительным. Этот уровень варварства удержит ваше воображение на два часа – и внезапно варварство среднего уровня утихнет глубоко в вашем сознании. “Мы думали, что покажем ‘Саломею’ три раза и хватит”, – шепотом сказал директор театра “Гешер”, “но зал все еще полон”. Действительно, аншлаг. Спектакль на английском. Зал сидит, словно задерживает дыхание. Но что точно его захватывает, сразу не понять. “Иногда в жизни все хорошо, но сразу это не понимаешь”, – как поется в одном фильме.
Характерное озеро посреди сцены. По тексту Уайльда – заброшенное водоем. По символике – увеличенный макет серебряного блюда, блистающего в предвкушении ущерба. Зеркало для главного героя. У водоема. Ассоциации, связанные с водой, всегда загадочны. Хотя это озеро остается неизменным до конца, а те, кто приближается к нему, скользят и омокают. Типичный курорт с напитками у барной стойки. Интрига сценографии не позволяет забыть, что Ирод – римский наместник, а римляне погружены в бани и инцесты. (На самом деле Ирод тут не бессмертный тетрарх, а страдающий от биполярного расстройства невротик, ироничный и правдоподобный).
Поскольку водоем никуда не исчезает и занимает много места, действие развивается вокруг него. Но развивается – это я загорелась. Персонажи практически не двигаются. Даже их жесты чрезвычайно сдержанны. Единственный, кто как-то двигался, влюбленный в Саломею молодой сириец, покончил с собой на десятой минуте. Ирод просто лежит на ковре и подушках и спорит с падчерицей. Его супруга рядом махает голой ногой в такт спорам. Грация Саломеи не намекает на то, что она прекрасно танцует. И тем более что она соблазняет своим танцем.
Многие герои Уайльда, который влюблен в Саломею, представлены красивыми голосами, что позволяет им оправдать всю эту оперную статику, придавая ей рок-оперный характер. Зритель очень благодарен за это. Так он и представлял себе современный спектакль – французский на Ироде, солдаты ЦАХАЛа в роли стражников, и, наконец, обнаженная Саломеюшка в корректирующем белье (или скорее всего в семи покрывалах) на фоне бассейна. Именно в бассейне она в конце концов погибает. Тут просится табличка с пляжа моего детства “Купание запрещено. Спасение не обеспечивается.”
Оскар Уайльд свел всю библейскую трагедию к любви и ревности, придавая этому окраску мелодрамы. Максим Диденко, заморозив динамику, как в древнегреческой трагедии, подчеркивает мотивы мести, определяя их как жертвоприношение. В результате мы остаемся с тройным убийством на блюде. С гибелью, за которую сложно скорбеть, потому что трудно понять – за что их всех так уничтожить. Но у зрителей есть под рукой подробная программа на трех языках, с историческими аспектами, генеалогическим древом Великого Ирода, отрывками из Евангелия от Марка и картой разделения Иудеи.
Письмо Оскара Уайльда из тюрьмы, иллюстрации Обри Бердслея к первому изданию “Саломеи” – в целом, самый подробный контекст. Такое глубокое просвещение разработал основатель театра Евгений Арье, предвидя “трудности перевода”. С помощью этой программы создано мультимедийное пространство, где одно объясняет другое, обходя метафоры и аберрации. Монологи героев Уайльда, богатые эпитетами и аллегориями, остаются галками на проводах, не подсвеченные режиссурой. На сцене – кукольная голова на подносе, символизирующая утешение.
Диденко делает ставку не на событие и не на эстетику, а на географию. В старом Яффо только зритель может определить знакомую мелодию для флейты, он сам выбирает тональность и фатальность этих историй о любви, жертве и возмездии. Нет никого, кто мог бы сравниться с ним в этом. “Мы смотрим на чужие страдания”, – пишет знаменитая Сьюзен Сонтаг. “Почему нам нравится смотреть на них? – спрашивает она. – Почему это важно и что из этого следует?” Эти вопросы поднимаются и в произведении.
