Сегодняшняя жизнь заставляет постоянно подвергать сомнению базовые принципы своего мировоззрения: так, во время вооруженных конфликтов трудно оставаться противником насилия. О непротивлении злу насилием и противлении ему силой Ирина Лукьянова расспрашивает философа и политолога Дениса Грекова, продолжая серию бесед о философском осмыслении современной действительности.
Строй солдат только выглядит слаженно — Сейчас много говорят о том, что одна из самых больших бед в российском обществе — это насилие. Со времен Христа считается, что противостоять насилию можно тем, что ты сам от насилия отказываешься: тебя ударят по щеке, а ты подставь другую. У тебя отнимут рубашку, ты отдай и верхнюю одежду. Но все мы понимаем, что некоторые люди считают, что не мягкость даже, а отсутствие жестокости — это слабость. И тут налицо противоречие: похоже, насилие ненасилием не остановить. Но и насилием не остановить. А делать-то что?
Начнем с того, как мы определяем категорию насилия. Большинство людей что понимают под насилием? Эффективное применение физической силы как способа реакции на какие-то неприятные для человека обстоятельства или как способ воздействия на другого человека. Мишель Фуко говорил, что, когда речь идет о власти и о государстве, от понятия «насилие» надо отказаться, потому что государство не применяет насилие в качестве аффективной практики: оно применяет принуждение, применяет силовые методы, но эти методы тщательно рассчитаны, дозированны, имеют определенную цель, применяются рефлексивно, а вовсе не аффективно, и большинством людей как насилие даже не воспринимаются. Например, то, как людей дрессируют в школе или в детском садике, они часто даже не воспринимают как насилие.
То есть это примерно та же разница, что и между условным хладнокровным отцом, который устраивает профилактическую порку по субботам, и условной раздраженной матерью, которая на пятом часу делания домашки по математике с ребенком на него наорала? Примерно. Более того, применяемое как бы в дисциплинарных мерках насилие часто еще и снабжается каким-то оправдательным дискурсом, который его легитимизирует: вот Сидоров плохо себя вел, и его ведут к директору. Вроде бы насилия тут нет. Но Сидорова принуждают к соблюдению определенных правил.
Поэтому, сталкиваясь, например, с враждебным государством в случае военных действий, мы должны понимать, что это не аффективно применяемая процедура, а вполне рефлексивно. Государство создает версию реальности, которая устроена определенным образом, — индивид видит ее как объективную реальность. Но в итоге это работает скорее как система принуждающих правил — которые обоснованы как объективные. И индивид не воспринимает это как насилие — он думает, что лишь подчиняется реальности. Но это и есть дисциплина, система дрессуры — ее не следует примитивно представлять как чистый аппарат насилия.
Это не межчеловеческие аффективные отношения, в которых применяется сила, это другой процесс. Он иначе запускается, иначе устроен, имеет свою инфраструктуру осуществления, имеет свою систематику и методологию применения, свои стратегические и тактические цели и задачи, которые отдельный индивид даже далеко не всегда вполне способен увидеть. И это действие не прекращается до тех пор, пока государство либо не может его осуществлять чисто технически, либо оно не добивается своих целей и переходит к какой-то другой активности. Применение физической силы в этой структуре распределено между технологическими этапами и дозированно — так что оно даже не всегда распознается как таковое.
Если индивид совершенно не согласен с тем, что делает государство, которое применяет свой аппарат силы, есть ли у него какие-то возможности этому государству противостоять? Или только эмиграция, внутренняя эмиграция и прочие паллиативные меры? Начнем с того, что любое сопротивление — это, прежде всего, следование собственной онтологии, то есть своим представлениям об устройстве мира и о том, как мы к этому относимся. Вот, например, во время Второй мировой войны были широко известны самые разные формы сопротивления: было французское сопротивление, где люди столкнулись с реальностью того, что их страна была частично завоевана, а частично находилась в подчиненном отношении к завоевателям, — правительство Петэна и прочее. Такова была реальность, но люди отказывались эту реальность признавать объективной и сохраняли собственную онтологию: сохраняли представление о независимом национальном государстве, отказывались признавать власть оккупантов и сопротивлялись. Французское сопротивление в общем было очень разное, но в основном оно преследовало, кажется, именно задачу сохранения того представления о реальности, которое больше отвечает идее французской национальной независимости, несмотря даже на то, что по факту эта независимость была утрачена. То же можно сказать о многих других типах сопротивления: например, польское государство на какое-то время перестало существовать. Тем не менее поляки сохранили национальный язык, национальную культуру и национальную идентичность, несмотря на то что через них перекатывались огромные войны. Эта способность сопротивляться всегда связана с сохранением собственной онтологии, собственных представлений о том, как устроена реальность, кто я или мы в ней. Поэтому и сопротивление тоже может быть очень разным. Далеко не всегда у людей есть возможность сопротивляться физически: силы слишком неравны, то есть гражданское общество не в состоянии противостоять государственному террору. Люди защищают собачек и кошечек, а противостоять государственной машине репрессии у них нечем, они и не знают, как. Не умеют, психологически и этически не готовы к этому.
Как тогда определить разницу между просто спором и уже конфликтом? А разница состоит в том, что внутри спора люди придерживаются общей ценностной рамки: они готовы соблюдать какие-то правила или у них есть общая договоренность о том, что есть для каждого из них благо, и они не хотят этого лишиться. Эта общая ценностная рамка может быть устроена по-разному, но она заставляет людей хотеть договориться в конечном итоге. А вот когда такая рамка пропадает, то мы можем сказать тогда, что мы оказались в конфликте, и конфликт — это ситуация, когда одна сторона пытается решить свои проблемы за счет другой и при этом какое-либо благополучие другой стороны ее не интересует.
Я бы сказал, что соцсети могут быть местом того и другого; главное — эти вещи не путать. Если вы что-то кому-то заявили в блоге — это еще не значит, что вы что-то действительно сделали и чего-то добились. Результирующий вектор, который вырабатывается в каждом обществе, определяется не только соцсетями. Соцсети — это действительно хороший механизм для интеграции каких-то проектов, только надо понимать, что реальные дела делаются в действительности, а не в соцсетях. То есть тот, кто выступил в соцсетях со своим праведным гневом, или осуждением, или одобрением, — он просто сделал это в соцсетях. И все. У нас есть такие своего рода лидеры мнений, которые занимаются уже этим практически профессионально: что-то оценивают, о чем-то свои мнения публикуют. Но сама ценность этих публикаций, как правило, состоит в том, что у автора есть группа поддержки, которая создает иллюзию социального действия.
Словом, задействовать какие-то административные или остающиеся законные инструменты. Потому что у детей нет ни опыта, ни психологической способности, ни знаний, ни собственных ресурсов и возможностей для того, чтобы справляться с такими задачами. Либо их дети будут вынуждены сами воспроизводить эти нормы среды и разбираться с такими нападками силой — и станут точно так же сами пробивать головы тем, кто пытается их буллить. И мы такие примеры тоже уже видим. Когда подростки, которых буллят, приходят в школу кто с ножом, кто с молотком, кто еще с чем-нибудь и устраивают кровную месть. Это травматическая реакция ребенка на то, что в этом конфликте у него нет иного способа разрешить вопрос. Это значит, что момент, когда родителям надо было вмешаться в это, уже давно упущен. И, к большому сожалению, это чем дальше, тем больше это может происходить, потому что это свойства той среды, которая формируется сейчас в России.
Выходит,что оппозиция, исходящая из необходимости действовать в рамках демократических процедур, в целом как-то плохо учит
