Сцена из спектакля “Гамлет” Кирилла Серебренникова. Фото: соцсети Theatre Du Chatelet.

Такой космополитичный проект, как “Гамлет” Кирилла Серебренникова, 10 дней боролся с тучами над осенним Парижем, чтобы показать легкомысленным французам и пришедшим меломанам, что наступает апокалипсис. Гамлет (обратите внимание на экран) уже с самого начала мертв. Но это не беда. Теперь патологоанатому предоставлено достаточно времени, чтобы демонтировать знакомый сюжет на глазах зрителей, разбирая его грамматически, логически, географически и биологически — пусть это и не имеет смысла. Зашли на сайт для покупки билетов? Придется пройти тест на человечность. Если вы справляетесь, вам будет страшно. Если нет, то ищите другое занятие.

Таким образом, фарс, простая нагота, гендерные игры — все это бродит и ищет единственную паузу, чтобы мир вновь ожил. Будь то через родство, ритуалы или любовь… Мир ожил, и все потекло по швам. Но никакая лента не удержит прекрасную оболочку Homo sapiens на сцене.

И вот трещина — нарушена гармония — связь времен прервалась (но сразу же восстановилась). От Нижинского до сектора Газа. Свидетели: Шостакович, Мейерхольд, Сара Бернар, которой для роли Гамлета пришлось получить протез вместо ноги, Арто со своим кровоточащим зевом, череп Верещагина, едва пригодный для футбола — и это далеко не все! Во втором акте картонные фигуры принимают позы в композиции Кандинского, пока кордебалет в черных водолазках не оживляет их в духе балаганной Таганки. Когда Кандинский становится Герникой. Спектакль идет на четырех языках: русские на русском, немцы на немецком, французы на французском, все вместе на английском, французском и еще где-то, каждый язык включает свою навигацию в неугомонном мозгу. “Бытие или не быть” уже давно не вопрос, а бегущая по всем языкам строка вокзального табло, нарушенного вандалами, следует за героями.

Персонажи, поглощенные своими собственными делами, не замечают, что тень отца Гамлета сигнализирует через все субтитры, что мы сами находимся ходу другого поэта, как в тюремной камере. Офелия не предпринимает попыток оживиться и также лишена своей жизни и личности.

К финалу, когда зритель уже примирился с распадом и готов закончить, на сцену выходит Никита Кукушкин. Идеальный трюкач, написанный тремя штрихами Фортинбрасом. В его “адидасах” он привычно обводит трупы на месте преступления. Затем записывает убийственный подкаст, осуждая культуру с цинизмом, и, наконец, подносит череп, специально подготовленный для этой цели, под корону из пены. Может показаться сложным подстроиться под нее, если вы такой же ростом, как Кукушкин, но все получится. И вот тут-то русским зрителям приходит понимание, что ужас только начинается.

Потолок, пробитый (снарядом? временем?), и раскопанная под паркетом могила, наполнены напряжением на протяжении всего спектакля. Светящийся указатель “ВЫХОД” в темном зале поддерживает связь с реальностью. Бродячий оркестрик, игнорируя катастрофу, борется за устойчивость на палубе. Здесь Шекспир важен не больше, чем автомобиль в кинофильме “Берегись автомобиля”. Пока зритель размышляет, золотая корзина Театра Шатле уносит с собой бездарного кукловода человечества. Бочка плывет по морю…