Искусство: Петр Саруханов / “Новая газета”.
Внимание русскоязычных СМИ привлек приказ № 38 Росархива от 20 марта 2025 года. Этим приказом утвержден новый порядок “отнесения документов архивного фонда Российской Федерации к документам, содержащим служебную информацию ограниченного распространения”.

Проще говоря, Росархив обосновывает ситуацию, при которой некоторые хранящиеся в архивах документы, не будучи признаны секретными, тем не менее не выдаются пользователям.

Формулировки приказа настолько обтекаемо бюрократичны, что понятно, почему историкам и журналистам понадобилось полгода, чтобы заинтересоваться этим нововведением.

Впрочем, московский адвокат Владимир Редекоп, изучающий историю репрессий против своих предков-меннонитов, обратил на него внимание практически сразу. И не просто обратил внимание, а начал писать обращения в различные инстанции, доказывая неконституционность нового приказа.

Ответ замначальника департамента письменных обращений граждан и организаций администрации президента РФ Иванова на одно из таких обращений оказался куда откровеннее и информативнее самого приказа.

По словам Иванова, распоряжение Росархива “было продиктовано необходимостью защиты информации, содержащейся в документах Архивного фонда Российской Федерации, от искажения исторических фактов и событий, либо их полной ложной интерпретации, либо использования в интересах недружественных государств и территорий пользователями архивными документами, среди которых могут быть, в том числе, иностранные граждане, граждане Российской Федерации, имеющие гражданство (подданство) иностранного государства (иностранных государств), лица, признанные иностранными агентами”.

” То есть: иностранцы и “иноагенты” стремятся опорочить нашу историю, поэтому мы запрем архивохранилища покрепче и не будем никому выдавать никакие документы, которые могут быть использованы против нас.

И много ли таких документов? Много, отвечает товарищ Иванов: “Справочно: в настоящее время на архивном хранении находятся порядка 4,5 млн открытых архивных дел, содержащих “чувствительную информацию”, использование которой может нанести ущерб интересам Российской Федерации”.

Справочно: орфография и пунктуация цитируемого ответа администрации президента в интересах граждан Российской Федерации приведена нами в соответствие с нормами современного русского языка.

Иначе, простите, читать его очень уж трудно.

Поскольку Владимир Редекоп занимается изучением репрессий 1930-х, а шум вокруг приказа поднял ТГ-канал “Репрессии в Свердловске”, многие решили, что основной жертвой новой инициативы станут документы о сталинском терроре. Но сотрудники крупного московского архива говорят, что репрессии — это, так сказать, “сопутствующий ущерб”.

Основной целью приказа о защите “чувствительной информации”, по их словам, были всякие непарадные аспекты истории Второй мировой войны.

Более того: несколько месяцев назад архивистов настоятельно попросили обращать особое внимание на посетителей, проявляющих подозрительный интерес к такого рода документам, и сигнализировать о них куда следует.

Впрочем, единой практики пока нет. Где-то ждут конкретных указаний начальства, а пока выдают все то же, что и раньше. А где-то проявляют инициативу.

В Центральном государственном архиве Москвы, например, перестали выдавать партийные дела даже по истечении 75-летнего срока, отведенного законом на защиту личных данных. Причина: запрошенные дела содержат “служебную информацию”.

В общем, на пути исследователя к документу возведен еще один барьер.

Раньше, столкнувшись с тем, что нужный документ засекречен, посетитель архива подавал ходатайство о снятии грифа и начинал ждать (соответствующая комиссия собирается раз в полгода).

А теперь, дождавшись, он получает бумагу следующего содержания: уважаемый имярек, поздравляем, указанное вами дело рассекречено и в соответствии с приказом № 38 “будет передано на рассмотрение комиссии Федерального архивного агентства, рассматривающей вопросы отнесения документов Архивного фонда Российской Федерации к документам, содержащим служебную информацию ограниченного распространения, а также снятия указанного ограничения.

По результатам решения, принятого комиссией Федерального архивного агентства, вы будете проинформированы”.

Короче, все как в советском анекдоте — звонит еврей в ОВИР, а там автоответчик: “Ждите отказа, ждите отказа, ждите отказа…”

И даже если обе комиссии милостиво согласятся в конце концов перевести необходимый документ в открытый доступ, делать годичную паузу в исследовании в ожидании их решения — удовольствие так себе.

Понятно, что вопросы “почему?” и “зачем?” здесь нерелевантны. Запретить и засекретить — основной инстинкт современной российской власти.

Но у этих новаций все же есть, как мне кажется, и дополнительная причина. Назовем ее сакрализацией или фетишизацией всего связанного с архивами.

Фото: Валерий Мельников / Коммерсантъ.

Такой подход сформировался в советские годы с их системой специального хранения, особого хранения и т.д.

Попасть в архивы тогда можно было только по так называемому отношению — бумаге, выданной организацией, которая направляла своего сотрудника в тот или иной архив. В этой бумаге непременно указывалась тема исследования, а работники архива должны были решить, соответствует ли запрос исследователя обозначенной теме и положены ли, например, блоковеду документы, касающиеся других символистов, не столь уважаемых советской властью, как автор поэмы “Двенадцать”.

Подделка таких отношений была уголовно наказуема. В 1981 году за это судили, например, историка Арсения Рогинского, будущего председателя “Мемориала”*.

В своем последнем слове, получившем название “Положение историка в СССР”, Рогинский сформулировал среди прочего один тезис, имеющий непосредственное отношение к происходящему сейчас.

“Среди людей, далеких от исторической науки, — сказал он, — мне встречалось немало искренне убежденных в том, что в архивах хранятся обязательно или сверхсекретные, или кого-то, а может быть, что-то порочащие документы, и что поэтому в архив пускают только избранных, облеченных “особым доверием”, и что так и должно быть”.

Именно такие “далекие от исторической науки” люди с подобным дилетантским представлениям об архивах издают распоряжения, подобные приказу № 38. Именно они придумывают все эти формулировки: “секретная информация”, “служебная информация”, “чувствительная информация”, “информация ограниченного распространения”.

Боюсь огорчить этих славных людей, но их труды ни к чему не приведут. Можно, конечно, испортить жизнь очередному поколению исследователей. Можно помешать изучению тех или иных конкретных тем (с чем, впрочем, ответственные лица вполне успешно справлялись и в предыдущие, “вегетарианские”, времена — так, из 253 томов чекистского дела о заговоре Таганцева 1921 года до сих пор рассекречены только три).

Но практически полная закрытость архивов не помешала в свое время Солженицыну написать “Архипелаг ГУЛАГ”.

А уж напечатанных с конца 1980-х и вплоть до наших дней источников хватит не на одну сотню “иноагентов”, задавшихся целью оклеветать наше беспорочное прошлое.

Есть такая филологическая байка:
начинающий историк литературы восторженно рассказывает старому профессору о своих походах по архивам, а тот отвечает: “По архивам? Как здорово, молодой человек! А книжки-то вы уже все прочитали?” Это тот самый случай.

Советская идеологизация гуманитарных наук и ограниченная доступность архивов сформировали особую жанровую иерархию, на вершине которой располагалась публикация архивного документа, надлежащим образом прокомментированного и вписанного в контекст.

Западные коллеги часто удивляются, почему российские исследователи в заявках на гранты или письмах в издательства так упирают на то, что работа строится на архивном материале, впервые вводимом в научный оборот.

Естественное же дело: раз ученый, значит, ходишь в архивы, ищешь там материал по своей теме.

Причина, конечно, в никогда не покидавшем нас ощущении, что распахнутая дверь может в любой момент вновь превратиться в щелочку, полноводная река — в пересыхающий ручеек. И могу скромно сказать, что мы были правы.

Именно тома опубликованных документов и тысячи отдельных публикаций, рассеянных по журналам и сборникам, гарантируют бессмысленность нынешних запретов. И сталинский (а также досталинский и послесталинский) террор, и оборотная сторона Второй мировой, и прочие темные пятна советской истории никогда не станут белыми.

Материала для того, чтобы их заполнить, более чем достаточно.

* Внесен властями РФ в реестр “иноагентов”, а после ликвидирован

Этот материал вышел в тринадцатом номере “Новая газета. Журнал”. Купить его можно в онлайн-магазине наших партнеров.