Фото: соцсети. Юрий Смирнов был жителем Москвы на Лесной улице, напротив Бутырской тюрьмы и пивного ларька. В разное время года Бутырская тюрьма, которая находилась напротив их дома, тоже отмечала праздники. Во время салютов оттуда донеслись возгласы и здравицы. Например, во время запуска кричалось: “Свободу греческим патриотам!” А пивной ларек? Ну, это просто пивной ларек, пиво, кружки, люди, всё как обычно, словно всегда было и будет – тюрьма и пивной ларек рядом. И ещё неподалеку был Тишинский рынок, Тишинка. Там татары продавали хорошую военную амуницию, новые сапоги, комбинезоны, портупеи. Инвалид не просил подаяния, а достойно принимал милость в виде медяков. Напротив сквер, туда же заходил и Смирнов. В сквере сборщики платят взносы, чтобы взять бутылку, кто-то предъявляет права: “Я тоже кинул 17 копеек!” Милиционер, “лейтенант молочно-восковой спелости”, волочит по земле, как тележонку, пьяную старушку, которая произносит приветствия прохожим. Погода была хорошей, с оттенком безумия, с привкусом фантастики. “По безоблачному небу плыли пушистые облака”. “На спинах спортсменов сверкали нагрудные номера”. Это смешно. Обыденная жизнь советского человека – работал на стройке как прораб, потом перешел в научно-исследовательский институт, стал инженером, перешел в “Союзводпроект”, решал проблемы орошения и дренажа, готовил документы для начальства, для конгресса, но в его голове всегда был вихрь слов, и в душе то грусть, то удивление; как перелить все ежедневное абсурдное и абсурдно обыденное в стихи?

Юрий Смирнов жил в Москве, на Лесной улице, напротив Бутырского изолятора и пивного ларька. Фото: Олег Булдаков / ТАСС. Жизнь Смирнова строилась и текла в то время, которое затем назовут “брежневским застоем”; сейчас, спустя много лет, от нее остались лишь стихи (и это главное) и кучка фактов. Мы знаем, что он учился во военно-морском училище, стоял на вахте с трехлинейкой в руке и противогазом на поясе, охраняя бочку с песком, жил в огромной мрачной казарме и был исключен из училища “за дерзость”, но что именно стало причиной этой дерзости, мы не знаем; мы знаем, что он служил год в стройбате, что после учился в институте городского строительства и начал работать инженером, который, для заработка, например, писал сценарии научно-популярных и сельскохозяйственных фильмов – так вот и жил, с женой и сыном, скромный поэт, создатель скромных строк, не открывавший Америку.

Жизнь его сменяла более успешные годы – у него выходил сборник стихов, и вот уже новое достижение. “11 июня [1970 года]. Телефонный звонок: — Юрочка? — Да. — Это Петя Вегин. Сообщаю тебе об ужасном событии – тебя вчера приняли в СП. — Боже мой, что же мне теперь делать?” Итак, теперь он не просто кто-то, а член Союза писателей и поэтому иногда заходит в ресторан Центрального дома литераторов, чтобы насладиться литературной атмосферой, выпить рюмку. Его стихи, иногда сухие, иногда ироничные, но никогда не проникнутые криком, патосом, героизмом, романтикой, протестом, он вне всего этого, “я не фанатик, не истерик”, “не пророк, не мессия”; где-то вокруг шумят метели, раздается гром громких поэтов, на переднем плане позируют в клетчатых пиджаках, красных шарфах, манерных голосах и позах, герои, фрондеры, но всё это не его жизнь. Но нужно жить своей. Чтобы жить своей жизнью, надо ее найти, обрести, так же, как он находит и обретает свою интонацию в деятельности разума и души, в сотнях строк, которые останутся после него. Ему снятся странные сновидения. В одном из них он был японцем. В другом он знакомился с Суворовым. Затем он, уже во сне? наяву? в стихах! – был эмиром Омана и вскричал в отчаянии: “Зачем ты эмир Омана, О мама, меня родила?” И что из всего этого следует? Мысль: “Пространства и времени не существует. Их придумали люди, чтобы не заблудиться”.

Юрий Смирнов. Фото: архив. В неизвестных нам записях, оставшихся после Смирнова, нет объяснений, он писал для себя, а не для нас, и поэтому нам неизвестны все обстоятельства. “Познакомился с неким Маратом. Очень весел и шумный. Удивленно спросил его при знакомстве: “Разве тебя еще не зарезали в ванной?” Московский Марат и парижский Марат – одно лицо? “Быть знаменитым некрасиво”, – с высоты Олимпа, из своего особняка в писательском Переделкино – впрочем, какое особняк, по нынешним временам дощатая дача с террасой – предостерегал Пастернак, сам прославленный до ушей, учил всех тех, кто писал, компоновал, создавал, что, как и Смирнов, они никогда не станут знаменитыми. Впрочем, у него был свой час славы – на Новый 1972 год к нему подошел председатель районного комитета и попросил написать стихи в стенной газете – вы же поэт! Однако стихи оказались слишком философскими, райкомет их отверг, сказал, что в бухгалтерии есть Инга Мефодьевна, она напишет лучше… Самому Смирнову понравились стихи позднего Пастернака “с признаками старческого морализаторства”, сам он не позволял себе касаться классики, это делаю я, автор, в рассказе о жизни другого человека слишком увлекся.

Его жизнь была проста и обыденна, как его фамилия, обыденна, как все в этой плотно спаянной, еще не развалившейся стране, где по радио утром “Пионерская зорька”, а вечером по телевизору передача “Время”. И от зорьки до времени мы все там живем. В ноябрьский вечер он снова пошел в ресторан Дома литераторов, чтобы немного посидеть, выпить чуть-чуть, как не раз делал, а утром его нашли мертвым на задней крыльце – вот и все обстоятельства смерти поэта Смирнова, о жизни которого мало что известно.

Люди жили бедно, День ото дня гнуснее. Люди забыли бога, Бог забыл людей. Мучает людей тревога, У них мало идей. Я знаю, что бога нет. Скоро не будет людей. Что делают голуби В вышине над головой Между стен, словно в нише Бескрайне синей! …Что делают голуби Над Бутырской тюрьмой. Рыжая осень. По склонам – Следы кленовых листьев. И над холодным течением Предаются сады. В этом разгуле красок, Золота и желтого Люди – как бы иностранцы Из очень трезвой страны. На павильоне садовом, Старом, недавно окрашенном, – Полюбовно навсегда “Тося и Митя – Любовь”. Здесь, среди беспорядка, Надпись на виду у всех… Обилие. Период падения. Осень в Нескучном саду. 18 октября 1968 возле храма стадион. Здесь проходит матч по регби, И стены звучат от стонов, Подобно зову. Сжимают “голубые”, “Желтые” в защите. Если тебе не по душе, То уж не претендуй. Капитан с румяным лицом Резко повернул. Пошел “чистильщик” Васютка. Васютка упал неподвижно, Дышит дерганно, Потому что он нарушил спортивный режим. Стадион ревет вокруг, И игра идет. И где-то с посохом идет Иоанн Предтеча. 1972. Героиня страдала. Ты страдал вместе с ней. Героиня плакала. Ты плакал вместе с ней. Не ложился спать, затянул. Читал роман всю ночь. Но промелькнуло бедное, Пошел скорее вон. 11 ноября 1972. Мудрец правит. Блестящей эпохой: Кто не дурак – подлец, Спешит украсть кусочек? Все ближе пустота, Сердечное удавье, Когда и доброта – Лишь проявление равнодушия. Январь 1974. Что-то поменялось в жизни, Все не так. Либо сердце иссякло, Либо пальто. Зимы, весны проходят, Года идут, Так легкомысленно, В никуда. Цепь забытых лиц, Слабый свет … А потом: “Пожалте бриться” – И пока. 1975. Я устал от такой участи – Благоволя приходить к своему батраку. Лучше выпить без раздумий.

Январь 1975. Забыть о Родине грешно. Но признаться ей в любви смешно, И делать это с улучшением, Чтобы хотел спросить: – Не говори красиво… Ты, матушка, которая кормила молоком, Не говоришь около чувств, бьющих по груди кулаком? К таким часто прибегают, Только те, кто хочет завладеть наследием… Такая любовь стыдлива, прячется между строк, Если что-то случится – закроется, как цветок перед грозой. 30 июля 1807 от Р.Х. Обменять лето На покой зимы. Если нет счастья, Испытывать нет. Твоя улыбка Мне больше не нужна, Золотая рыбка – Бывшая жена… 1960. В городе влажно. Рамы замерзают. На запотевшем стекле след. Герои д