С 2022 года я стала замечать один феномен. Люди в эмиграции рассказывали, что даже оказавшись среди единомышленников, они все равно не чувствуют себя полностью «в своей среде». Это довольно странно, ведь изначально многие из них вообще отказывались идентифицировать себя как россияне, называясь, например, айтишниками, бурятами, мусульманами или просто «людьми общей судьбы». И вот эти «люди общей судьбы», оказавшись в одной лодке, в итоге признаются, что вынуждены были уйти из чатов, состоящих из пацифистски настроенных людей, потому что им там стало слишком сложно общаться. Их взгляды вроде бы совпадают, но им тяжело оставаться в этом кругу.

Попробовала понять, что именно идет не так в тех ситуациях, когда в декларируемых мотивах, ценностях и поведенческих стратегиях нет расхождений, но при этом очевиден глубокий внутренний раскол, невзирая на общую политическую позицию. Не буду здесь поднимать вопросы борьбы за власть и ресурсы, но остановлю своё внимание на обычных людях, на тех, кто ищет в эмиграции «своих», объединяется с ними в чатах, профессиональных, дружеских и прочих, в различных офлайновых средах, но потом из них уходит.

Идентичность и стратегия дистанцирования. С начала массовой эмиграции из современной России многие эмигранты избегали российской идентичности, стремясь разорвать символические связи с государством, для этого они использовали новые формы самоописания: почти никогда не называли себя россиянами, но солидаризировались по профессии (мы — айтишники, мы — бариста), региональной или национальной принадлежности (мы — буряты), религии (мы — мусульмане) или по ставшему почти универсальному определению «мы — люди общей судьбы».

Для тех, кто покинул страну по этическим причинам, подобные слова выглядят как нормализация политического насилия, как нормализация всего, что сейчас происходит в России. “Как можно восхищаться городом на фоне всех ужасов? У них ластиком память стирает, они моментально забывают про политзаключенных?! Или им ПРОСТО ВСЕ РАВНО? Как стали слать фоточки с закатом на Патриках, меня передернуло, я поняла — всё, аттанде”.

Для этого типа характерна попытка создать новую общую идентичность, не российскую, не политическую, а основанную на опыте выбора жить в изгнании, но не предавать совесть. Иногда к этому добавляется и христианский компонент. В некотором смысле это попытка создать «новое воображаемое сообщество» с опорой на ценности прав человека, демократии, космополитизма.