Церемония захоронения неопознанных участников специальной военной операции в Луганске
Фото: Александр Река / ТАСС

“Смысл жизни — в смерти”, — говорит война,
Преступника героем называя.
“Ты лжешь!” — я возмущенно отвечаю.
Игорь Северянин

Прошлой весной житель города Орска Оренбургской области узнал, что он мертв. По крайней мере — формально, на бумаге, по бухгалтерии. Местный ЗАГС оформил на его имя свидетельство о смерти. Позже выяснилось, что причиной стало ошибочное опознание — знакомые приняли неопознанное тело за его. Разоблачить это оказалось сложно и потребовало полтора года, но как только правды не восстановили, орской житель скоропостижно скончался. Это сюжет прямо из Гоголя. На первый взгляд может вызвать улыбку — типа, как такое возможно? Что-то подобное читалось в рассказах Салтыкова-Щедрина, Чехова, Зощенко. Но потом доходит, что это событие происходит прямо сейчас, прямо здесь. И это совсем не смешно.

Грань между жизнью и смертью сглаживается. Городские билборды, где когда-то рекламировались товары, считавшиеся предметами роскоши, теперь диктуют цену за смерть. Собственную или чужую — не разъясняется. Жизнь уже не роскошь, а средство передвижения: из дома на работу, с тыла на фронт. Люди, как тени, шагают куда-то лишь по темному тоннелю в виде трубы, и тишину разрывают только крики из телевизора о первопричинах конфликта. Куда ведет труба, никто не знает, но “все цели будут достигнуты”. За кого умирать?

В одном европейском городе я встретил женщину, родившуюся на востоке Украины, в Авдеевке. Ее дома уже нет, он разрушен. Сада тоже нет, на его месте лишь воронка от авиабомбы. На улицах окопы, умирающая военная техника, запах смерти. Ее старший сын уже три с половиной года служит в спецназе ВСУ. Младший — в подразделении ДНР. Да, так бывает. “Я чувствую, они где-то рядом”, — говорит эта женщина, которая живет на пособие беженца в чужой стране. Ее дети “где-то рядом”. Может быть, один у другого в плену? Или лишь 100 метров отделяют их окопы? Или могилы?

“Когда это все закончится?” — задается она, вероятно, понимая, что даже если это когда-то и закончится, в ее доме уже не будет мира.

Линия фронта проходит внутри семьи, и эту первопричину нельзя устранить. Она прочерчена кровью прямо на месте дома, которого больше нет. У этой матери два сына, и она не может выбрать между ними. И не должна делать этого. Поэтому она спрашивает у друзей и соседей: “За кого они должны воевать?” Она не ждет ответа. Она общается сама с собой. И главное, за эти три с половиной года ее жизни остается всего лишь один выбор — за кого умереть.

Александр Морозов, политический философ, признанный в России “иноагентом”, экстремистом и террористом, в одном из выпусков программы “Опасные слова” недавно говорил о некрополитике. Этот термин был введен камерунским исследователем Акилле Мбембе. Еще в 2003 году он формулировал социально-политическую теорию, в соответствии с которой стремление власти определять, кому даровать жизнь, и решать, кому и как умирать, лежит в основе некрополитики. Морозов опередил публикацию статьи начальника управления администрации президента по анализу общественных процессов Александра Харичева на три месяца. В статье, под названием “Кто мы?”, явно сказано, что ценность жизни недооценена: “Мы считаем, что есть более важные вещи”. Манифест служения государству, предложенный Александром Харичевым, мог бы быть воспет хором на площадях всей страны под звуки военного марша, отправляющего население на фронт (любой), потому что “СВО — это очищение”. Это не просто чистилище, это сразу же рай.

В конце статьи Харичев, слова которого говорят от лица администрации президента (и его самого), восходит к библейским сферам. По его мнению, перед русской цивилизацией встает мировоззренческий вопрос о том, мы смертны или нет. Текст “Кто мы?” пытается решить главную задачу идеологии России — превратить СВО в святую битву. Некуда отступать — впереди ЦАО, ГУМ, ЦУМ, Лубянка, Кремль. Как сказал политолог Александр Морозов, текст Харичева является идеологическим фундаментом мобилизации.

Религиовед и держатель того же “иноагентского” статуса (иноагент, экстремист, террорист) Ксения Лученко пишет:
“Интересно, как кремлевские политтехнологи, при этом Харичев — один из самых влиятельных, определяют, что такое вера: это то, благодаря чему люди охотнее идут умирать, потому что не ценят жизнь, есть же “вещи поважнее”. Это и есть “цивилизационный код”: россияне не очень держатся за жизнь и не очень-то ее ценят, свою, как чужую… В Библии ничего такого нет, разумеется. Там жизнь — самое большое, страшное и немыслимое дарение Бога для людей. И сам Господь говорит: “Я — Путь и Истина и Жизнь”. Именно поэтому так огромна жертва Спасителя, который отдал самое ценное за спасение людей — свою жизнь, ничего дороже Его не могло быть. И именно поэтому Он стал человеком — чтобы разделить человеческую жизнь со своими созданиями. Предлагаемая идеология (или религия?) насилия строится на утверждении Оруэлла, что вера — это смерть (ведь отрицание ценности жизни и есть влечение к смерти)”.

Это и является основой некрополитики. “Скажи, дядя”, — любил цитировать свое любимое стихотворение Владимир Путин на митингах в Лужниках. Сначала строка Михаила Лермонтова “Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя: богатыри — не вы!” звучала словно укор — в кудесных годах на политической рулетке народу еще не выпадали серьезные испытания. И вдруг — НОЛЬ. Строку Лермонтова, которая следовала сразу после упоминания богатырей, президент почему-то не процитировал. “Плохая им досталась доля: немногие вернулись с поля”. План специальной военной операции трагических сценариев не предполагал. Множество политологов и экспертов писали много текстов о том, что власти выгодно держать страну в состоянии постоянной мобилизации, превращая Россию в наземную крепость, окруженную врагами со всех сторон. Точно 95 лет назад, в ноябре 1930 года, о непогоде и врагах народа свой манифест написал Максим Горький. “Если враг не сдается, его истребляют” — так называлась первоначальная версия его статьи, которую в ноябре 1930 года одновременно опубликовали “Правда” и “Известия”. По исторической версии, Сталин лично перефразировал заголовок, поменяв слово “истребляют” на “уничтожают”. Горький получил гонорар — обосновался в доме при гостиной мецената Степана Рябушинского на Малой Никитской, но там его не ждало счастье. Писатель ушел из жизни в 1936 году на первом этаже чужого роскошного особняка, охраняемого ГПУ, за год до реализации своего призыва. Гражданская война, которой Горький так опасался, приобрела явные репрессивные формы. Любое слово, изъявленное в защиту насилия или оправдание репрессий, вновь ведет к ним. Любое ружье на стене стреляет. Для этого даже не требуется цитировать лермонтовское “Бородино”. “Кто ветер сеет, тот бурю пожнет” — говорится в Новом Завете пророка Осии (8-я глава, 7-й стих).

На Международном славянском конгрессе в Париже, прошедшем в августе нынешнего года, историк и культуролог Михаил Эпштейн рассказывал о трагедии, произошедшей в торгово-развлекательном центре “Зимняя вишня” в городе Кемерово 7 лет назад. Во время пожара там погибло 60 человек, включая 37 детей. Немедленно после этой трагедии главный редактор газеты “На страже православия”, академик православного богословского отделения Петровской академии наук и искусств, эксперт РПЦ Валерий Филимонов произнес следующие слова: “Можем ли мы сказать, какова была бы участь детей, погибших в ТРК “Зимняя вишня”? Особенно в такие потрясающие времена, наполненные развратом и грехами. Может быть, они уберегли себя от греха? Сохранили свою чистоту для безысходной жизни будущего века или пошли на путь гибели? Возможно, это было самым удобным для них временем, чтобы перейти в вечное блаженство?” Валерий Филимонов, будучи высшим духовенством церкви, конечно, активно участвовал в службе, молился, исповедовался и причащался. Как и другие духовенство, архиепископы и священники, которые благословляют ЯОМП, махают кадилами над ним и окропляют святой водой, таким образом поддерживая массовое убийство.

Последний роман писателя и историка Владимира Шарова “Царство Агамемнона” был завершен незадолго до его смерти и издан в 2018 году. По логике героев “Царства”, которые действуют, как будто следуя Священному Писанию, совершается изумительный теологический переворот смыслов. Тот, кто причиняет страдания и убивает невинных людей, приносит им высшую благодарность, так как немед