Кадр из фильма “Звезда пленительного счастья”.
“Звезду пленительного счастья” в этом году по телевизору не показали. Несмотря на историческую дату – 200 лет, как на Сенатскую площадь вышли декабристы “в свой назначенный час”. Когнитивный диссонанс у властей в этот день, конечно. Они ведь сейчас рассказывают, что у нас была великая империя, противостоявшая коварному Альбиону и другим западным врагам, в которой под мудрым самодержавным руководством процветали народы, науки и ремесла. И как им быть с тем, что героями и мучениками и по сей день – и в этом убеждении воспитывали в том числе и нынешних правителей – считаются те, кто 14 декабря 1825-го восстал против этого самодержавия? Кто по нынешним определениям (да и по прежним, не будем придираться к формулировкам) – причем с полным основанием – террористы и экстремисты? Но чьими именами и по сей день названы улицы, площади и острова?
Министр юстиции Константин Чуйченко сокрушается, что, мол, декабристами были русские офицеры, побывавшие в Европе после 1812 года и подышавшие ее “революционным воздухом”, а потом “эти носители западных ценностей устроили бунт против действующей власти, чем застопорили развитие государства”. Конечно, разве же можно было, иначе как проникнувшись “западными ценностями”, выступить против действующей власти? И захотеть при этом не только уничтожить самодержавие, но и внедрить нечто категорически чуждое тогдашним “традиционным ценностям”. Это Конституция, выборность власти, равенство перед законом, отмена цензуры, гласность судов и суды присяжных, равенство сословий, равное отправление богослужения всем верам. А еще – “учреждение порядка избрания выборных в палату представителей народных, кои долженствуют утвердить на будущее время имеющий существовать порядок правления и государственное законоположение”. И “уничтожение права собственности, распространяющееся на людей” (то есть отмена крепостного права). И равное право всех граждан заниматься всем, чем они хотят, и в том числе “вступать в воинскую и гражданскую службу и в духовное звание, торговать оптом и в розницу, платя установленные повинности для торгов”. И уничтожение государственных монополий – в том числе на добычу соли и продажу вина. И уничтожение рекрутских наборов и военных поселений. И учреждение волостных, уездных, губернских и областных правлений и порядка выборов сих правлений, кои “должны заменить всех чиновников, доселе от гражданского правительства назначаемых”.
Понятно, что с точки зрения и тогдашних, и нынешних охранителей это недопустимая крамола. Покушение на устои, слом скреп и потрясение основ. ” А ведь могло получиться: несколько раз во время восстания все висело на волоске и Николай готовился бежать. Но сперва капитан Александр Якубович отказался штурмовать Зимний дворец и арестовывать царскую семью, потом самоустранился от участия один из главных военных руководителей восстания полковник Александр Булатов, а потом назначенный “диктатором” полковник Сергей Трубецкой, поняв, что разработанный план безнадежно рушится и восстание обречено, вообще не пришел на Сенатскую. И “героическая попытка дворянского авангарда” (как напишет через полтора столетия Яков Гордин) закончилась катастрофой…
Потом было почти немыслимое по нынешним временам: арестованные декабристы (Александр Булатов, Сергей Муравьев-Апостол и Николай Бестужев) отказались от монаршего прощения, чтобы товарищи не посчитали их предателями и не отвернулись от них. И предпочли кто каторгу, кто каземат, а кто виселицу. А потом было то, что еще не так давно в учебниках и книгах называли периодом жесточайшей реакции, когда во главе страны стоял император, который, по воспоминаниям о нем, был “фанатично убежден в том, что является божьим избранником, которому управление страной и народом было вверено самим Богом”. Который “никогда не испытал тени сомнения в своей власти или в законности ее”, а “своей священной миссией считал защиту святой Руси от посягательств рационализма и либеральных стремлений века”.
Кадр из фильма “Звезда пленительного счастья”.
И еще: “повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему во всех своих проявлениях лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть, подавить, искоренить во что бы то ни стало”. Это называется “все совпадения случайны”, но аналогии напрашиваются: не в этом ли нынешние придворные видят образцы для подражания? Правда, ту самую историю, которую сейчас под их руководством усердно изображают как цепь сплошных побед “государства-цивилизации” над окружающими его злобными врагами, они учили плохо. И не знают (или не помнят), чем закончилось николаевское правление – катастрофой Крымской войны…
Все же “отменить” декабристов пока не получается (важное слово – “пока”), хотя попытки сместить оценки налицо. Тот же министр юстиции заявляет, что образ декабристов “в советское время был героизирован, что повлекло формирование пристрастного отношения к участникам восстания”, и прямо называет их “субъектами иностранного влияния”. Летом, на Петербургском юридическом форуме, он нечто подобное уже говорил: мол, декабристы оказались под “западным влиянием”, а наказание для них было “слишком мягким”. Ну да, “слишком мягкое”: участники восстания заплатили жизнью и своей свободой за выступление против того режима, который еще не так давно вполне официально считался деспотическим и реакционным, а борцы с ним – героями…
22 августа 1968 года – на следующий день после ввода войск стран Варшавского договора в Чехословакию и разгрома “Пражской весны” и за день до выхода “пражской восьмерки” на Красную площадь – Александр Галич напишет свой “Петербургский романс”. Мальчишки были безусы – Прапоры и корнеты, Мальчишки были безумны, К чему им мои советы?! Лечиться бы им, лечиться, На кислые ездить воды – Они ж по ночам: “Отчизна! Тираны! Заря свободы!”
И в конце – знаменитое: И все так же, не проще, Век наш пробует нас – Можешь выйти на площадь, Смеешь выйти на площадь, Можешь выйти на площадь, Смеешь выйти на площадь В тот назначенный час?! Пройдет еще два года, и в 1970-м, к 100-летию В.И. Ленина, Евгений Евтушенко напишет поэму “Казанский университет” с главой “Декабристы”. Но шпор заманчивые звоны не заглушали чьи-то стоны в их опозоренной стране. И гневно мальчики мужали, и по-мужски глаза сужали, и шпагу шарили во сне. А их в измене обвиняла и смрадной грязью обливала тупая свора стукачей. О, всех булгариных наивность! Не в этих мальчиках таилась измена родине своей. В сенате сыто и надменно сидела подлая измена, произнося за речью речь, ублюдков милостью дарила, крестьян ласкающе давила, чтобы потуже их запречь. Измена тискала указы, боялась правды, как проказы. Боялась тех, кто нищ и сир. Боялась тех, кто просто юны. Страшась, прикручивала струны у всех опасно громких лир. О, только те благословенны, кто, как изменники измены, не поворачивая вспять, Идут на доски эшафота, поняв, что сущность патриота – во имя вольности восстать! Ни “Петербургский романс”, ни “Казанский университет” давно уже не приходилось слышать в публичном исполнении. Хотя их пока не изъяли из библиотек и не запретили.