В ноябре 1940 года, в эпоху отчаяния, когда тьма, казалось, только сгущалась, а рассвет был далек, немецкий классик призывал к немедленному миру и притом честно сказал главное: «Борьба будет долгой… Но чем дольше она длится, тем надежней результат».
Томас Манн с семьей на отдыхе в Ниде на Куршской косе. Фото: FRITZ KRAUSKOPF / PICTURE ALLIANCE / DPA.
С начала 2015 года «Новая газета» не раз обращалась к наследию Томаса Манна как комментатора событий Второй мировой войны: мы заново открыли современникам его радиообращения к немецким слушателям, наша первая публикация, манновская речь в марте 1941 года, ушла в народ, перепечатана на множестве страниц в соцсетях.
А в прошлом году в издательстве Ивана Лимбаха вышла книга радиовыступлений немецкого классика «Слушай, Германия» в переводах и под редакцией Игоря Эбаноидзе. С октября 1940 года по май 1945-го Манн выступал в эфире Би-би-си перед соотечественниками более пятидесяти раз, в среднем — каждый месяц. Читал речи в студии NBC в Лос-Анджелесе, в окрестностях которого жил в эмиграции; записи самолетами переправляли в Нью-Йорк, где их проигрывали перед телефоном для остающегося на связи Лондона 5–10 минут.
Столько длилась лапидарная речь мастера огромных эпосов, автора семейной саги «Будденброки: История гибели одного семейства», 1200-страничного романа-симфонии «Волшебная гора», великолепно смелого и умного созерцания библейской древности глазами человека первой половины XX века — тетралогии «Иосиф и его братья» (из которой Манн к началу войны опубликовал первые три тома). Да, доставка аудиоконтента самого знаменитого немецкого антифашиста на его родину в военном 1940 году была целым предприятием.
Но еще сложней и рискованнее оказалось принять его сообщение. Работавшие в Германии так называемые народные радиоприемники технически могли ловить заграничные станции на длинных волнах, но за новости из внешнего мира в рейхе была назначена цена. На первый случай — штраф, потом речь шла о свободе и жизни.
И все же Манна слушали. Он обличал национал-социализм с начала 1920-х, когда тот лишь забрезжил как проект. Речь «О немецкой республике» Манн произнес в 1922 году — это прощание с консервативными взглядами юности и ранней зрелости, манифестация резкого поворота к иным ценностям — к демократии, защите настоящего, не ходульного социального равенства.
Томас Манн. Фото: архив.
В 1930 году Манн произнес речь «Призыв к разуму» — увещание берлинской молодежи, по сути; увещание либералов и социалистов объединиться и противостоять реакции единым антифашистским фронтом. Но немецкая молодежь en masse уже пошла за Ремом и Гитлером; Манн говорил сквозь топанье и шум, по окончании выступления был через запасной выход уведен от агрессивной толпы, и позже просил оставить в печатной стенограмме свидетельства о реакции зала.
Он не боялся говорить на ветер, в будущее, в пустоту. В лицо негодующей аудитории, едва сдерживаемой форматом публичного выступления классика. И в ватный антирезонанс эпохи. Он что-то речью менял, даже если немцы и не свергли Гитлера, к чему он их призывал, раз за разом, раз за разом, раз за разом.
Ноябрь 1940-го — один из надиров истории, когда свет брезжил лишь едва. Неловко напоминать азбуку, но ведь если новости в 2025-м умирают спустя день, кто с легкостью вспомнит таймкод военного ноября 85 лет назад? Этот таймкод был, в общем, перечнем катастроф для сил добра. Из приквела. Рейх уже более года оккупирует Польшу, с атаки на которую и началась война. В мае 1940 года капитулировали Бельгия, Люксембург и Нидерланды. Данию и Норвегию поражение, на иных и разных условиях, постигло еще раньше. Третья республика капитулировала 22 июня. Париж, во избежание разрушений, сдан, он — «открытый город». Под германской оккупацией — вся северная половина Франции вместе с атлантическим побережьем и портами, глядящими на Ла-Манш, от Бреста на западе до Дюнкерка на востоке.
Эти приобретения задумывались в генеральном штабе рейха как фас атаки на Альбион. Но хотя Люфтваффе год с различной интенсивностью бомбило Англию, оно не смогло победить в воздухе британские ВВС, вывести из строя промышленные предприятия, арсеналы, инфраструктуру и береговые защитные укрепления; а главное — дух подданных короля Георга VI остался высок.
Той осенью 1940-го стало ясно, что Гитлер, как ранее Наполеон, не решится форсировать Ла-Манш. Непредсказуемые течения, сильные ветры, непреодолимый для масштабного десанта водный барьер. Битва за Британию англичане выиграли, но бомбардировки страны не прекратились. Напротив: в ночь с 14 на 15 ноября 1940 года 437 немецких самолетов в течение полусуток безостановочными волнами бомбили город английских авиастроителей Ковентри. Это был первый в истории тотальный авианалет, какие позже назовут «ковровыми бомбардировками». Остов готического собора Святого Михаила в Ковентри — подобно руинам испанского города Герника на полотне Пикассо 1937 года и сталинградскому фонтану «Детский хоровод» на фото тассовца Эммануила Евзерихина в 1942-м — стал символом бесчеловечности войны, тотальности фашизма. Его последних выводов и плодов.
С конца сентября 1940 года Италия — часть оси Рим–Берлин–Токио, одна из стран Тройственного пакта; в октябре она вторглась в Грецию, но воевала там, как выяснилось к тому ноябрю, неудачно. В том ноябре к странам оси примкнули Королевство Венгрия и Первая Словацкая республика. В октябре 1940-го на улицах Варшавы появляется гетто, в ноябре — оно «закрыто», герметизировано. Западная, Центральная, Восточная Европа в те дни — континент ужаса. Вся. В СССР еще не прошла и половина «катастрофического восьмилетия», как назвала 1937–1945 годы одна пережившая его мемуаристка, Любовь Васильевна Шапорина, жена известного композитора Шапорина. Неизбежность большой войны ясна всем внутри периметра, внутренняя война затихла на минуту, локальная советско-финская, Зимняя, продлившись с ноября 1939 года по начало марта 1940-го, замерла на новой линии границы. В Америке — настороженное наблюдение.
5 ноября 1940 года президент США Франклин Рузвельт переизбран на третий — и не последний, ведь будет и четвертый, — срок. Он — единственный — задержался в Овальном кабинете долее двух сроков: в условиях мировой войны — нарушил норму, установленную Джорджем Вашингтоном в XVIII веке. До атаки японских самолетов на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года и вступления США в войну на стороне антигитлеровской коалиции — более года.
Томас Манн. Фото: архив.
Кстати: когда мы сейчас слышим America First («Америка прежде всего») от Трампа, задумывающегося о третьем сроке, важно помнить, на что это похоже. Когда США все же вступили в войну, к большой радости борющихся СССР и Британии и всех людей доброй воли (политики и граждане этих стран называли их союз «Боевым Содружеством» на русском, Allied Forces на английском), военно-политической стратегией США было Europe First («Сначала — Европа»). То есть сначала и прежде всего — помогать Европе воевать с Германией, и лишь потом самим бороться со Страной восходящего солнца. Но война показала план, и совсем не тот, который имел Рузвельт: уже в самые первые годы войны, в 1942–1943-м, американские солдаты сражались с Японией на Тихом океане. Но до всего этого, до конфликта по-настоящему глобального — колоссальных общевойсковых операций в приволжских степях у Сталинграда и партизанских вылазок во фьордах Норвегии, боевых действий на Соломоновых островах и сражений в пустынях Северной Африки, — в ноябре 1940-го было далеко. До мира «после войны» — и того дальше.
Но лирический поэт, как Томас Манн с юности определял себя, формально — прозаика, почувствовал объемы, очертания предстоящего. Задумался о будущем, всегда заинтересованный, интригуемый, влекомый, призванный невидимой новизной. Стоило бы сказать «одержимый будущим», если бы речь не шла о человеке и поэте, так удачно, так рано — и в меру — обуздавшем своих демонов. Захваченный будущим как видением, как сном. «Иосиф и его братья» — изящная трактовка библейского сюжета как диалога человека, народа и человечества с его будущим. С Богом, в конечном счете, ведь кто больше заинтересован в будущем, в том числе и человеческом?
Томас Манн провидец, смотрящий в дали будущего, в который, возможно, он
