Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ.

18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ МЕДИА-ПРОЕКТОМ «СТРАНА И МИР. SAKHAROV REVIEW» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА МЕДИА-ПРОЕКТА «СТРАНА И МИР. SAKHAROV REVIEW»

Для любого националиста принципиально важен вопрос, в интересах какой именно общности он выступает. Представления русских националистов о том, «кто такие русские» и что означает быть русским, сильно эволюционировали за постсоветский период.

Медиапроект «Страна и мир. Sakharov Review» продолжает обзор идей постсоветского русского национализма, начатый в статье «Кто вы? Русские?» На момент краха СССР Русский национализм зарождался в Российской империи, которая не была национальным государством вообще и национальным государством русских в частности. По мере зарождения и развития национализма в ней разворачивались дебаты о значении слова «русский». Эти дискуссии были далеки от завершения, когда большевики перевернули доску и стали строить империю на других основаниях.

К исходу 70-летнего советского правления сформировалось различение политической нации и этничности (пусть они и назывались по-другому). Политическую нацию описывал концепт «советский человек», включавший представления о гражданстве и идеологическую лояльность. Одновременно советская власть институционализировала и вдолбила всем в голову определение этничности.

В СССР она называлась «национальностью» и определялась по родителям, то есть по крови. Изначально «национальность» писалась в документах как попало, но к исходу советского периода основная масса граждан ориентировалась на «национальность по паспорту». На вопрос «ты кто?» люди до сих пор нередко начинают отвечать что-то вроде «наполовину русский, на четверть украинец, а на четверть еврей». Это соответствует пониманию этничности по крови.

При этом в СССР «национальность», в том числе «русский», не была ни признаком или свойством гражданства, ни синонимом политической лояльности. Это место занимал «советский человек».

Для многих людей этническая самоидентификация или идентификация друзей и приятелей оставалась довольно условной. Зато «национальность» как категория размышлений на общественные темы оказалась вполне устойчивой. Это относилось не только к наиболее острым разграничениям — например, с евреями или грузинами, — но и с украинцами и белорусами, проведение реальных границ с которыми было для русских весьма проблематичным.

Николай Митрохин в книге о русском национализме послесталинского советского времени («Русская партия. Движение русских националистов в СССР. 1953–1985 годы») приводит пример русского националиста и аппаратчика ЦК 1970-х, который жаловался, что русских в его отделе было едва 40%, а среди остальных называет евреев, украинцев и белорусов.

Когда СССР стал трещать по швам и возникла перспектива возникновения России как государства, отделившегося от части республик, возникло недоумение: как же будет в этой новой России определяться общность ее граждан и насколько для этого годится слово «русский». Для тех, кто называл себя русским националистом (в тогдашней терминологии — национал-патриотом), этот вопрос был наиболее острым. В соответствии с позднесоветской традицией первым и самым очевидным ответом на этот вопрос был ответ «органический». Считалось, что «национальности» естественны, биологически наследуются и восходят к древней родовой традиции.

Несколько сбоку органическое понимание нации поддерживала набравшая в те годы популярность теория этногенеза Льва Гумилева. У органической версии «русскости» были и остаются три проблемных места.

Первое: как быть с «метисами», насколько они русские?
Второе: как быть с украинцами и белорусами, которые в предполагаемой древности вроде бы были с русскими одним народом, и он назывался русским (мы говорим здесь не об исторических фактах, а о доминирующих представлениях)?
Третье: как быть, например, с генералом Багратионом? Это русский генерал или «младший брат»?

Решения предлагались разные, но обсуждение обычно не отходило далеко от привычного кровного понимания «национальности», включая и русскую.

В начале 1990-х, писала социолог Леокадия Дробижева, массовая самоидентификация как россиян была очень слабой, а этническая оставалась более сильной. Даже в конце 2000-х годов этническая самоидентификация все еще оставалась более сильной, чем гражданская, но они хотя бы были сопоставимы. После распада СССР мы понемногу отходили от построенной в советское время органической концепции этничности, в том числе, в самоопределении русских. Но в начале 1990-х оснований для неэтнического национализма было еще слишком мало. Поэтому его почти и не было.

Москва, 9 мая 1993 года. Фото: Христофоров Валерий / Фотохроника ТАСС. 1990-е годы

При анализе мировоззрения уже вполне развитого движения русских националистов середины 1990-х было видно, что этноцентризм был свойствен практически всем таким организациям. В первую очередь они были русскими в этническом смысле (это предполагало и этно-ксенофобию, практически всеобщую). Этничность по умолчанию понималась по крови. Правда, прямым текстом это говорилось не у всех. В числе тех, кто понимал этничность так, были, например, неонацистская Народная национальная партия (ННП), открыто расистский «Союз венедов» и главная организация десятилетия — Русское национальное единство (РНЕ). В документах националистов 1990-х почти невозможно обнаружить определения «русскости», противоположного примордиалистскому, — как политической или культурной общности. Хотя редкие исключения были. Такого понимания придерживался, например, Сергей Бабурин. Поэтому он и партию свою называл «российским», а не «русским» союзом, что было весьма нетипично для 1990-х. Некоторые старались возвыситься над этническим аспектом национализма, перенося акцент на религию, как организации неоязычников и православных фундаменталистов, или на величие державы, как ЛДПР и некоторые другие, но от определения этничности по крови все равно не уходили.

Например, нацболы середины 1990-х могли называться «националистами советского народа», но полагали, что президентом обязательно должен быть русский (в крайнем случае — наполовину украинец или белорус).

Выделенные таким образом русские могли называться «русской расой» как часть белой расы. Термин «раса» был для наци-скинхедов куда важнее терминов «нация» и «национальность». Поэтому они, например, могли одобрять отделение Северного Кавказа: важна не территория, а чистота крови. Значимы были нередкие примеры, когда наци-скинами становились «метисы». За идейность и готовность к дракам им прощалась «расовая нечистота». В этом случае раса могла пониматься и в культурном смысле: человек как бы мог стать «белым» усилием воли, но важно было сильно подтвердить это делами, а не просто сделать самозаявление (иначе какой это был бы расизм).

Понятно, что единой идеологии у наци-скинов не было — были разные ее варианты. Понятие «белый» определенно доминировало над понятием «русский», даже понимаемым в сугубо расовых терминах. Конечно, расистами в чистом виде могли быть не только скины. Например, с 2000 года стали появляться один за другим теоретические труды на эту тему начиная со сборника «Расовый смысл русской идеи». Из них можно составить целую библиотеку.

К примеру, Андрей Савельев, видный деятель того времени, полагал, что русского надо определять и по крови, и по самосознанию, соответствующему «расовому типу». По его оценке, это должно было сократить численность полноценных русских чуть ли не вдвое. Но широкого влияния такие теоретики не оказали. Самиздатские журналы скинов тем более не должны были оказать широкого влияния, но именно на основе этого движения выросла главная организация русского национализма 2000-х — Движение против нелегальной иммиграции (ДПНИ). ДПНИ предпочитало говорить о «мигрантах», а не об «инородцах», заложив тем самым риторическую основу для русского национализма как минимум на два десятилетия вперед. Но при этом в ДПНИ понимали русских (как и остальные этнические общности) всё так же — «по крови», пусть и допуская отдельные исключения.

Более ловкие Проханов и Дугин — им бы подошло название «националисты евразийского народа» — всячески уклонялись от определения «русскости», так как им это только помешало бы.

«Отцы-основатели» постсоветского русского национализма — НПФ «Память» Дмитрия Васильева — говорили об «этнической чистоте» и преемственности к арийской расе. Но одновременно подчеркивали, что «русская нация» не тождественна «русской цивилизации