– Мы ждем задержанную поставку, извините, – сказала продавец в книжном магазине небольшого городка в Норвегии , она была расстроена. Бестселлер уже был продан по всей стране, но только у них его не было. На следующий день она махнула мне из-за прилавка: “Поставка пришла! Заходите!”. Книга Осне Сейерстад “UFRED” стала хитом с первого дня продаж, но пока только на норвежском языке. Английская версия появится летом.
Фото: Татьяна Брицкая / «Новая газета».
За последние три года появилось много книг о России – некоторые с претензией на экспертность, другие без нее. Но книга Осне – это взгляд не со стороны, а изнутри, хоть и на другом языке. Для того, чтобы рассказать о чудовищном с любовью, нужно было придумать новый язык. В норвежском языке нет слова “ufred”, есть слово “fred” – мир, покой, и приставка отрицания “u” – что означает не-мир. Не война, не СВО, а отсутствие мира. Эта книга о разорванной стране и о людях, которые пытаются снова сшить свою жизнь.
Книга рассказывает историю о разрыве, постепенно смыкающемся воспоминаний Осне об узнаваемом ею месте, которое она так хорошо знала и любила, но теперь не сможет узнать. Я не могу написать рецензию, потому что я сам один из персонажей. Осне провела год с перерывами в России и неоднократно посещала нашу редакцию. Мы даже совершили странное путешествие в “глубинку”, где монахи дарили ей пряники, а либеральный депутат рассказывал, как собирает средства на дроны для Вооруженных сил РФ. Но я постараюсь рассказать о книге честно, так же, как она честно рассказывает о моей стране.
– Я выбрала обложку, посмотри – это фото, которое я сделала в Сибири. Это кухня одного дедушки, правда красиво? – обложка и вправду наивно-радостная, какой может быть оклеенная цветастой клеенкой кухня старика. Но только прочитав книгу до конца, я узнал, что это кухня родного дедушки Андрея Медведева, беглого из “Вагнеровцев”, интервью с которым Осне вела в Осло, а затем встретилась со всеми его родственниками, которых смогла отыскать под Томском.
Чтобы понять, почему он вначале решил стать наемником, а затем сбежал в Норвегию, она отправилась туда, где он вырос. Где его отец бил его, где трактор случайно задавил его мать в темное вечернее время, где его сестра живет в интернате, потому что и у приемной семьи были свои проблемы. Там, где стоит его родной дом с провалившимся полом. Отсюда, сдвинув гвозди на заколоченной двери, она отвезет Андрею его школьные аттестаты и костюм эльфа. Эльф он не вспомнит, но аттестаты будут демонстрировать его норвежской подруге. Той самой, которую, оказавшись в больнице со синяками, Андрей убеждал, что он ее никогда не бил, что это всего лишь проявление любви. Мать Андрея тоже не жаловалась на удары. Осне найдет отца Медведева, человека с одним зубом, вышедшего из тайги. Он расскажет, что Андрею повезло с ним – ведь старшего Медведева не было вообще. И добавит: “Да, я жестокий. Я обижал его из доброго сердца. Я просто не хотел, чтобы он оказался в тюрьме. Но потом случилось именно то, чего я не хотел”.
Осне не пишет о своем отношении к наемничеству Андрея, его побегу, конфликтам с норвежской полицией, или тому, что он пьяный звонил ей днем и ночью, пока она была в России. Это не повесть, а расследование. Она стремится понять причины. “Алексей никогда не посещал Андрея в детском доме. По его словам, он не знал, куда отправили сына. Они жили в получасе езды друг от друга”. Это не чернушка, книга светла, как ее яркая обложка.
Она переходит к вопросу: “Почему Россия? Ты работала на линии фронта в разных войнах – в Афганистане, в Ираке, в Чечне. Но почему ты отправилась не в Украину, а в Россию?” Мы сидели на крыльце Дома литераторов в Осло. Недавно UFRED был представлен там в презентации о пророссийской дезинформации в Норвегии. Осне яростно ответила. Она спросила, как она выглядела во время этого неожиданного выступления, и мы посмеялись. Поменялись местами – раньше на каждой встрече вопросы “на диктофон” задавала она. Мы вернулись к началу.
– Когда началась [***], я работала над другой книгой, о Афганистане. Я была в Норвегии, на зимних каникулах, катались на лыжах с семьей, и я думала закончить книгу об Афганистане и поехать в Украину. Если бы у меня было свободное место, я бы, вероятно, так и сделала. Но я закончила книгу только осенью 2022 года, когда все уже писали о Украине, там было полно иностранных журналистов. ” И что случилось с моей Россией? Я поняла, что хочу выяснить, что произошло с обществом, в которое я попала впервые в 1990 году.
“Я бродила по замерзшим каналам, где льдины были похожи на битый фарфор. Где-то шла война, но не здесь, на Невском проспекте. Где-то солдат истекал кровью в окопе, но не здесь”. Она надела пальто, “которое когда-то что-то значило”. Она искала старые адреса, чтоб не встретить знакомых из прошлого. Прошлое было счастливым.
– Мы в Петербурге тогда жили очень русской жизнью, потому что мне повезло, я встретила девушку, она оказалась эстонкой, и она изучала норвежский, и она сказала: мы живем в общежитии, и у нас есть свободная кровать. Иностранцам не положено, но вы знаете, как это бывало: внизу сидит бабушка, которая никогда не задает никаких вопросов. Девушки изучали языки, а я становилась частью этой жизни, стояла в очередях или не стояла, жила просто.
Норвежская студентка слушала курс политологии в МГУ, пока случайне не оказалась на интервью с Хасбулатовым. Ей представили как журналиста. Только тогда он согласился разговаривать. Ей пришлось начать писать. Потом последовала Чечня – она зашла в здание Министерства обороны с пресс-картой крошечной норвежской газеты и сказала: “Мне нужно на войну”. Человек без имени дал ей квадратик серой бумаги, на котором было написано: “17 часов, Домодедово”. Ее усадили на транспорт и у маленькой газеты появился военный корреспондент.
“Любовь к России была юношеской, мы искали русскую душу и были очень молоды. Но первая чеченская война изменила для меня все, это была моя первая война, первый раз, когда я увидела трупы и жестокость. И после той поездки в 1995 году я вышла из самолета в Москве, взглянула на людей и подумала: “Кто эти русские, которым все равно?!” Но я не думаю, что хорошая журналистика рождается из слишком многочисленных эмоций. Самое важное – это любопытство и понимание происходящего. Для этого понимания я ничего не читаю, кроме, конечно, Telegram, я стараюсь все разобрать сама. Я довольно нейтральна во всех своих репортажах, включая свою книгу о Брейвике. Люди спрашивают: “Как тебе удалось описать его нейтрально, не как монстра или урода?..”
Затем последовали другие события, в том числе интервью с Кадыровым, где на вопрос Осне о Политковской он усмехнулся: “Мы не убиваем женщин, мы их любим”. Не осталось ничего от романтической любви к России 90-х.
– Если в России и произошли перемены, то только к худшему. Разбитые мечты, уничтоженные возможности, размазанные надежды. Я помню 90-е такими, какими их помнишь ты, я также была молода, помню это как огромную вечеринку. Мои сверстники – нам по 20 лет – чувствовали, что жизнь только начинается, было все возможно, люди говорили свободно, хотели чего-то прекрасного. У кого-то жизнь только начиналась, у кого-то все рушилось.
Это тоже отражено в книге: “В 90-е я снимала комнату у безработной семьи у Белорусского вокзала. Однажды муж взял 500 долларов в кредит, чтобы инвестировать в обучение. “Какого рода?” – спросила я. “Астрология и экономика”, – ответил он. Звезды должны были помочь ему обогатиться. Этот человек был на 20 лет старше меня. Его страна была разрушена. Всю жизнь ему лгали. Что я должна была ему сказать?”
Она продолжает любить Россию 90-х, чувствуя это через себя, память о риске и свободе. Это было пугающе, но не так, как сейчас.
– Мне было страшно несколько раз: в томском отеле, где был отравлен Навальный, я даже запорол дверь, почувствовав ужас, увидев странного человека в коридоре. Там же меня пугали случайные знакомые, настаивающие на общении. Думаю, ей было отвратительно – когда двери внезапно стали закрывать, встречи – отменять, интервью – отказывать. Она специально начала работу над книгой без общения с оппозицией. Она хотела услышать тех, кто “за”. А этих оказалось мало что сказать.
У нее был написан мой любимый отрывок: “Часы тикали. Дни проходили. Я гуляла на морозе. Однажды горки для катания оказались закрыты. Кто-то упал и разбил лицо? Я искала кровь на льду. Нет, все было таким