Портрет Марии Антоновны Неживых. Фото: Виктория Артемьева / «Новая газета».

Когда в понедельник утром ее нашли полусидящей на полу коридора, ведущего в дровяник, Мария Антоновна Неживых была еще жива. Нашла ее соцработница Нина, навещавшая женщину каждый день: вокруг — большая лужа крови, голова была разбита и на похудевшем 82-летнем теле выглядела непропорционально большой, чужой, пришитой — фиолетовый мяч, а не голова.

И только за закрытой дверью одной из них, у старика хозяина, как всегда, орал телевизор — старик так ничего и не заметил. Дом Марии Антоновны стоит у самой дороги посреди поселка Белоярский.

С него, вытянувшегося вдоль Тюменского тракта, стоило бы писать картины из серии «Русская тоска»: с покосившимися заборами, с почерневшими деревянными домами вразвалку, на фасадах некоторых — развевающиеся российские флаги бок о бок с огромными пожелтевшими телевизионными тарелками «Триколор-ТВ».

С полуоборванным плакатом на волнистом заборе перед каменным одноэтажным домом под нависающим на деревянных тонких столбах блеклым куполом: «Посольство небесного царств…». С выцветшими растяжками гордой, видной издалека рекламы шаурмы, под которой тут же — букеты искусственных кладбищенских цветов, предназначенных то ли для тех, кто съел, то ли для тех, кого съели.

Иногда пейзаж русской тоски перебивается краснотой поблескивающих на солнце чистыми пластиковыми окнами кирпичных коттеджей, но это редко. Белоярский — это вам не Заречный. Вот там-то, в Заречном, где стоит АЭС, кипит жизнь: город полон сотрудниками станции, а это все-таки уровень, это все-таки образование, это не кто попало.

Белоярский по сравнению с Заречным — другая планета, хоть и расположен не так уж далеко. И хотя здесь тоже было градообразующее предприятие — асбокартонная фабрика, — оно давно утонуло в миллионных долгах, а его гендиректора судили за невыплату и неуплату зарплат и налогов.

Так что жить здесь не о чем и некуда, и везде — в магазинах, в ларьках, на автостанции, в суде — встречают приезжего такие лица, как если бы Пикассо взялся иллюстрировать платоновский «Котлован». Красные, красновато-коричневые, желтые, даже зеленоватые, всех оттенков и форм — говорят, в глубине поселка есть целые районы-гетто, где только они и живут: спившиеся и спивающиеся, те, кто от безысходности и безденежья еще не ушел на СВО.

Неподалеку от местного белоколонного Дома культуры, сильно контрастирующего с общим пейзажем, в конце Аллеи боевой славы с мемориалами «исполнившим свой долг» во Второй мировой, над стелой, окруженной бюстами советских командиров, висит плакат с портретом штурмовика и безразмерной цифрой 5 420 000.

Мимо этого пройти здесь и правда сложно. Семья Неживых всегда отличалась от этих лиц и этих домов. Это теперь не отличается — в покосившемся и опустевшем деревянном доме, занесенном по окна черным из-за близкой автотрассы снегом, пахнет отсыревшим тряпьем, кошками и чужой смертью.

Но на облезлой стене остался портрет хозяйки — типично советский, выполненный по фото, но заставляющий подозревать художника в неразделенной любви к живописи Серова. Хозяйка на нем — почти копия Софьи Драгомировой-Лукомской, дочери генерала и жены генерала.

Сходство между ними не только портретное — жизнь Марии Антоновны к войне имела такое же непосредственное отношение.

Она родилась незадолго до начала Великой Отечественной. В деревне под белорусским городом Новогрудком — тем самым, откуда во время оккупации узникам еврейского гетто удалось совершить один из самых успешных побегов в Европе. Новогрудок начали бомбить почти с первых дней войны и, как вспоминал один из пленников местного гетто Джек Каган, решивший потом создать на этом месте музей и мемориал, уже спустя две недели разбили и сожгли почти весь центр города.

Во время расстрела немецкий оркестр исполнял классическую музыку. Теперь здесь музей: по бывшим баракам водят экскурсии, во дворе стоит скульптурная композиция «Желанию жить», а вокруг цветет Сад справедливости и милосердия — деньги на его благоустройство давал Джаред Кушнер, зять и доверенное лицо Дональда Трампа, чья семья в полном составе собиралась побывать здесь за пару лет до февраля.

Мать Кушнера оказалась одной из тех узников, которым удалось прорыть подземный ход и спастись в окружающих лесах — в лагерях партизан. А одним из тех, кто белорусским партизанам помогал, был отец Марии Антоновны.

Теперь уже невозможно узнать, как повлиял на судьбы американского президентства безымянный помощник белорусских партизан — судьба иронична, и вполне может быть, что, если бы не отец Марии Антоновны, пришлось бы Трампу проводить свою избирательную кампанию при поддержке совсем другого зятя, а может быть, и совсем иначе договариваться о мире.

Мария Антоновна была тогда еще совсем ребенком и не могла запомнить все, что творилось тогда вокруг, но помнила и рассказывала о том, как отец их где-то прятал, как они куда-то бежали, как он был арестован и как его, избитого и полуживого, привезли из Новогрудка домой на телеге.

Повоюй и вышли замуж она мечтала тоже за военного — и вышла: женой генерала, правда, не стала, но стала женой офицера. Почему мечтала — неизвестно: может, потому, что все в деревне об этом мечтали, а может, из-за привилегированного положения, к которому всегда стремилась. Во всяком случае, знакомые Марии Антоновны вспоминают ее именно как жену офицера: властную, осанистую, высокомерную и бесстрашную.

И совершенно неспособную выйти за продуктами в соседнюю «Пятерочку» без того, чтобы не провести перед этим полтора часа перед зеркалом. Оба они — и жена, и муж — были из тех людей, которые делают себя сами: он рос от работника военного аэродрома до подполковника и начальника ЭВМ, она — от повара в столовой военного городка под Читой до замначальника треста этих столовых.

Наверное, из этого — из непреодолимого желания руководить, из близости обоих к кругам военного командования, из жизни, проведенной в военных городках Забайкалья, — вылепились и ее осанистость, и ее высокомерие, воплощение того благородства войны, которое она себе представляла.

Когда их сын Игорь устроился работать в Заречный, они переехали в этот дом у Тюменского тракта, чтобы быть поближе к нему. Переехали — и стали очень выделяться на фоне общего Белоярского пейзажа. Выделялись всем: и тем, что в доме никогда не звучало ни одного матерного слова, и тем, сколько всего в нем — от дровняка и веранды до шифоньеров — было выстроено своими руками, и тем, насколько точеным был стиль самой Марии Антоновны.

Жена офицера не выходила на улицу без укладки, без затянутого пояса, без золотого кольца, не могла не подшить под себя покупное платье и уж точно не могла не надеть самые дорогие украшения, навещая родственников. И даже в ее восемьдесят два никто не мог бы назвать ее старухой.

Даже ее муж, впавший к концу жизни в глубокую деменцию, ничего не понимавший и ничего не говоривший, бывало, долго стоял и любовался тем, как она расчесывает перед зеркалом волосы.

Деменция его развивалась на фоне февраля, после которого вообще многое изменилось. Мария Антоновна со своим военным детством в анамнезе и с большой телевизионной тарелкой над головой не могла не поверить, что боевые действия — освободительные.

Только полтора года спустя ее картина мира стала дополняться новыми мазками: женщина не понимала, почему спецоперация длится так долго, да и в другом начала сомневаться.

А главное, начала бояться: по телевизору, который работал в доме не переставая, начали говорить о преступлениях вернувшихся «вагнеров» — об убийствах, насилии, кражах.

Игорь с семьей уехал летом 2022-го, и хотя звонил матери регулярнее, чем раньше, и хотя соцработница Нина навещала их почти каждый день, Мария Антоновна все чаще повторяла: «Мы два одиноких, брошенных, никому не нужных старика».

К тому же жена офицера никак не могла понять, как это ее муж — всегда такой статный, рукастый и умный — может превратиться в беспомощного лежачего больного. Командиром в доме стала она. И она же стала полной хозяйкой счетов мужа.

Примерно за полгода до своей смерти Мария Антоновна отвела его в банк и сняла все, что было у него накоплено, — около 500 тысяч рублей наличными. С тех пор она чувствовала себя очень состоятельной, чем, как и золотыми украшениями напоказ, не упускала случая хвастаться.

2 июля 2023 года все в этом доме было как обычно. Утром неуверенной синусоидной походкой пришел Артур — раскидывать привезенные дрова. Артур, местный разнорабочий, давно помогал Марии Ант