Фото: архив.

Я ехал в Германию с одной тайной мыслью, с одним — но зато каким! — вопросом, занимавшим меня в годы двойного существования, когда я, как шпион в собственной стране, таил от всех свои самые заветные дела и самые ценные знания.

Это было время абсолютной, стопроцентной безнадёжности, из которой в ближайшие сто лет не могло быть выхода. Ерундой я не занимался, мелких рыбёшек не ловил: в истории меня интересовали только основные закономерности, в устройстве жизни я хотел понять только самое главное.

Голова моя в те годы была подобна запертому сейфу, в котором поселилась нечисть: в ней сами по себе, ухарски притоптывая и приплясывая, разгуливали необъяснимые факты, со свистом закручивались в спирали бредовые идеи, скалились криворожие вопросы, знавшие о себе, что на них нет ответа, шумели и шуршали, как лес, бесчисленные исторические люди, о словах и делах которых я знал из сотен поглощённых мной книг.

Помешательство плавно вставало на горизонте. Я знал, что всё это неостановимое, не затихающее даже на ночь шебуршение духов истории в моей голове рано или поздно сдвинет меня с места, и я поплыву — в бред, от Алдана до Ямала, по всей русской географии.

Будущее представлялось мне светлым, ясным и абсолютно пустым от смысла — без-умным. Я думал, что, может быть, пройдя до конца путь подпольного историка, который никаких работ не пишет, а только исследует и исследует, исчерпав все книги в библиотеках (ну должны же они когда-нибудь кончиться?), осознав неразрешимость загадок, которые загадывает история, состарившись, опустившись, отчаявшись и т.д. и т.п., я в один прекрасный день небритым стариком выйду из дома и исчезну, сделаюсь странником.

С прообразом моего будущего я познакомился однажды ночью под взглядом арапа с бакенбардами на площади его имени в день его рождения. Весь день тут читали стихи и вели разговоры, к ночи на опустевшей площади оставались только самые заядлые спорщики и философы. В центре кружка возвышался долговязый мужчина, увенчанный потёртой фетровой шляпой. Он был в сером пиджаке без пуговиц, под пиджаком — белая рубашка с вышивкой на воротнике, на ногах — жёлтые сандалии 44-го размера. В руке он держал матерчатую сумку с пустыми бутылками (его дневной улов).

Разговор в кружке — Россия, Союз, Чаадаев, Запад, Бердяев, Соловьёв, коммунизм — кипел и вился под внимательными взорами шпиков, гулявших по кругу вокруг нас размеренной походкой заводных фигур. Смиренным взглядом с высоты своего роста наблюдая мыски жёлтых сандалий, странник рассказывал о том, что работал в Казахстане на урановом руднике, ездил проводником на поездах по Союзу, в желании тепла добирался до Узбекистана — и повсюду неустанно читал книги, что попадались ему под руку.

В красном уголке уранового рудника он по ночам прочёл всего Ленина (четвёртое издание), в деревне изучил Месяцеслов, в Самарканде штудировал самиздатовского Бердяева, подаренного ему в Москве профессором, у которого он натирал полы… И он сделал лёгкое круговое движение длинной ногой, показывая, как следует полотёрить.

Памятник Шиллеру и Гёте в Веймаре. Итак, я ехал в Германию, вернее, в ГДР — страну, о существовании которой теперь уже не все помнят. Казённая цель моей поездки не имеет никакого значения и не достойна упоминания.

О подлинной цели стоит сказать. В глобальном историческом проекте, который я строил в моей голове, Германия занимала особое место. Что значил рядом с прусским офицером, сухо щёлкающим каблуками: Jawohl, Herr Oberst! — хлипкий француз Жан с усиками, расслабленно пьющий абсент в вечернем кафе на Елисейских Полях? Что значили рядом с марширующими, истово тянущими носок в марше тевтонами островные англичане, занятые выяснением отношений с вегетарианцами-индусами, рационально-скучные американцы, сидевшие по ту сторону океана и занятые выдумыванием гамбургеров?

Что такого было (есть?) в этой стране, что вытолкнуло её из ряда умеренных европейцев и сподвигло на кровавую дичь? Речь шла, конечно, не о знании, которое можно почерпнуть из книг (книг о Германии, а также книг немецких писателей и историков — от Лютера до Борхерта, от Моммзена до Дельбрюка, — я прочёл достаточно).

Но к тому моменту я — читатель-профессионал, гулявший по каталожным залам библиотек, как иные гуляют по бульвару, — уже утратил первозданную мечту понять мир с помощью книг. „Книги не объясняют ничего. Они дают знания, но не понимание, они громоздят факты, сведения, концепции, версии, теории, но они не проливают свет. Книги — это только ряды и столбцы слов, только обескровленное нечто, бывшее некогда жизнью, засушенные люди и битвы, гербарий человечества.

Да, к тому времени я разочаровался в книгах. Я читал их всю жизнь, с самого детства, с неослабевающим интересом, со страшной скоростью, я всегда имел их при себе — в метро, в пригородной электричке, под столом на лекции в институте, я поглощал миллионы слов в месяц и дошёл уже до такой стадии, что почти не нуждался в иной пище.

Я мог дни обходиться без еды (мне хватало бутылки кефира и пачки печенья), но не мог и получаса обойтись без книги. Так длилось долго. Но потом, через некоторое время, не прекращая читать прежним, запойным способом, я увидел себя со стороны: долговязый длинноволосый сумасшедший с лицом, всегда опущенным вниз, в раскрытую книгу…

Я понял себя как книжного идиота. Мои глаза разучились смотреть по сторонам, им были не нужны небо, солнце, деревья — они жаждали упереться в страницу и яростно заскользить по строкам. Мой мозг перестал быть способным к независимому бытию — он должен был ежеминутно пережёвывать написанное другими.

Люди были мне не нужны, они казались мне созданиями, лишёнными логики изложения, хаотичными, без столь удобных глав и абзацев. Я продолжал читать, но в моём отношении к книгам появилось теперь нечто новое: презрение и немного горечи, как будто они обещали мне что-то и обманули меня.

Теперь я презирал книги за их бессилие объяснить мне то, что я хотел понять, за их обманную суть, уводящую от цели, за их наркотическую природу, за их слабость. И на самом деле нет большой разницы между десятью прочитанными книгами и ста. В любом случае нужно найти что-то ещё, лежащее вне книг, нужно открыть не только глаза, но и какой-то тайный орган, прячущийся в груди — и тогда обычная сцена жизни вдруг преобразится на мгновенье, освещённая синей вспышкой, падающей с небес, и мимолётная картинка впечатается в сознание, как монета в тёплый воск, и всё станет ясно.

Тысячи умнейших людей за последнюю тысячу лет написали тысячи умнейших книг, в которых объяснили и растолковали всё — и это всё не изменило ничего для тевтона, чеканящего шаг по нюрнбергской брусчатке.

Германия (как и другие западные страны) была исторгнута в область космической тьмы.

Фото: Алексей Душутин / «Новая газета».

В моей детской космогонии Германия была невидимая планета, вращавшаяся на тёмной орбите далеко за границами нашего светлого советского мира. Я учил язык этой планеты, но не испытывал желания попасть на неё. Германия была реальна, как какой-нибудь Юпитер. Но что такое Юпитер? Слово, обозначающее нечто непонятное в страшном далеке, что-то такое, что, по общему мнению, имеет форму мучнисто-белого шара с кольцом, предназначенным неизвестно для каких целей…

Германия (как и другие западные страны) была исторгнута в область космической тьмы, где и пребывала, занятая своими делами (разжиганием войны, реваншизмом, преследованием честных людей, клеветой на нас, — об этом писали газеты, которые я, восьмилетка, читал, подолгу стоя на Тверском бульваре перед стеклянными витринами. Чтобы прочесть начало статьи, мне приходилось закидывать голову назад).

Во дворе мальчишки объяснили мне, что свастика образована из четырёх заглавных букв четырёх немецких фамилий — Гитлер, Геббельс, Гиммлер, Геринг. Отец учил меня немецкому. Я был лопоухий мальчик в ковбойке, коротких синих штанишках, в коричневых чулках. Я сидел рядом с диваном на раскладном стульчике из деревянных планок, планки впивались в попку, я должен был то и дело пересаживаться, на коленях у меня была раскрыта огромная книжка в жёлтой обложке с потёртыми углами — «Гулливер в стране лилипутов» на немецком. Я должен был читать и переводить её. Отец лежал на диване — величественный, как статуя. У него был высокий лоб, широченный живот, ноги в синих тр