Фото: AP / ТАСС.

Третья мировая война — эта метафора стала распространенной. Но является ли она всего лишь метафорой? Возможно, мировая война приобрела новый облик, который не похож на классические примеры, так же как и современный российский неототалитаризм далеко не повторяет стереотипы исторических образцов. Эта война рассеяна по всему миру, как и все глобальные противостояния такого рода. Она, как огромный мальстром, вовлекает все больше стран и народов. Мировые игроки, не обладающие мягкой силой и мирным обаянием, проявляют свою силу железом — и им это удается. Иран, который казался маргинальным, вдруг становится своего рода мировой державой — но по высокой цене и в негативном контексте. Географическая точка, о которой многие узнали только сейчас — Ормузский пролив, — стала источником ускоренного разрушения устоявшегося мирового порядка и углубления мирового хаоса. Мог ли пролив стать тем самым узким горлышком, перекрытие которого привело к всемирной асфиксии?

Мировой порядок, включая тот, который формировался в конце 1940-х годов и позднее корректировался, является результатом мировой войны. И в плане установления границ государств и систем, и в плане общего стремления к избежанию войн: для этого были созданы институты мирового порядка. Принципы, установленные после 1945 года, были равнозначными к Вестфальскому миру, который также возник из чрезвычайной усталости стран и народов от массовых разрушений. Однажды кто-то сказал, что после 1945 года мир был сохранен благодаря войне, которая никогда не начиналась. Понимание того, что ущерб от ядерного оружия неприемлем, также играло свою роль. Во времена Холодной войны поддерживался баланс сил, но и этот баланс был производным от мирового порядка, созданного для избежания горячих конфликтов. Супердержавы, за редким исключением, предпочитали вести лишь прокси-войны. Стремились к тому, чтобы конфликты в различных уголках мира и амбиции лидеров не сталкивали большие ядерные державы. Но это уже не так сейчас: нового типа глобальные конфликты представляют собой отказ от институциональной рамки, образованной для предотвращения массового насилия и национальной самоубийств. Отказ от сдержанности, которая является основой и синонимом цивилизации. В 1966 году один из архитекторов единой Европы, Жан Монне, записал в своем дневнике: «Цивилизация — это правила + институты». Не только правовые нормы теряют свое действие, но также общественные. Не только принципы мирного сосуществования государств утрачиваются, но также правила человеческого общежития. Роль личности в истории в разгромленном мировом порядке раздута — там, где институты разрушаются, на передний план выходит персона с неугасимыми амбициями. Западная цивилизация разъединена, евроатлантическое единство исчезло — Европа отказывается участвовать в играх Трампа. И вот мы все оказываемся у Ормузского пролива. Без правил и страховых механизмов. Ты/я — Ормузский пролив…

Конец истории — это период, когда страны и народы торгуют, обмениваются идеями, научными и социальными инновациями, а не ведут войну друг против друга. Это время, когда люди не убивают друг друга, а способствуют развитию человеческого капитала через образование и здравоохранение. В мировой политике преобладает дипломатия высокого уровня, как это было при остановке локальных посткоммунистических войн или заключении ядерной сделки с Ираном во времена Барака Обамы. Конец истории предполагает постгероическое общество, где не требуется пожертвований — такой потребности больше нет. Однако такое общество слишком космополитично и лишено суверенитета. Есть лидеры, которым нужен героизм для поддержания своей власти, хотя, как правило, это не их собственный героизм, а героизм мужчин нации. Для того чтобы пробудить героизм, необходимо изобрести врага. Так начинается эпоха «после конца истории», которая наполняется просроченными национализмом и империализмом. Третья мировая война, “справедливая”, “оборонительная”, “освободительная”, становится самоцелью, лишенной цели и смысла. Архаичная, с возвращением сфер влияния и сменой режимов.

Борьба за доступ к энергоресурсам приводит к энергетическому кризису. Войны теряют свою военную, экономическую и геополитическую цель. Но почти невозможно остановить их, так как тем, кто начинал их как маленькие и победоносные, нужно сохранить свою репутацию после того, как всем стали понятны стратегические ошибки и тактические оценки. Фальшивые представления о противниках и недооценка ситуации приводят к бесконечному тупику, в котором погибают люди. Беспилотники, ракеты, воздушные атаки, спекуляции на безопасности, экономическое угасание, деградация структур, беженцы, разрушенная инфраструктура, охлажденные ядерные реакторы, разделенные семьи, миллионы эмигрантов, тысячи политзаключенных, технологический регресс — все это становится частью этой новой мировой реальности.

Ормузская Третья мировая война стала результатом распада старого мирового порядка, но она не устанавливает новый порядок взамен. Она приносит только хаос. И в этом хаосе видны только развалины старых институтов, которые удерживали всю глобальную систему. Кажется, пришло время, о котором говорил выдающийся военный историк сэр Майкл Ховард: «…к концу XX века самопожертвование перестало быть частью социального контракта. Война или постоянная угроза войны не служили больше скрепляющей силой, объединявшей общество, и никакой достойной замены этому не нашлось». И вот замена найдена в возврате к старым методам. В этом полете диффузной Третьей мировой заключается страшная сила. Несмотря на то, что старый порядок продолжает сопротивляться — особенно на континенте, который рассматривается как слабый и безвольный, в Европе. Сама война стала результатом отказа от универсальных ценностей, принципов и правил, которые были сформированы в Европе. Борьба за “демократию” в Иране привела к ее отсрочке. Автократические режимы не только стойкие, но и агрессивные, наслаждаясь возможностью диктовать правила миру. За мощностями гегемонии могут быть пожертвованы даже жизни собственных граждан.

Сэр Генри Мэйн в XIX веке заметил, что война была старше человечества, а мир — новейшим изобретением. И восстановление мира, как и сизифов труд, требует постоянных усилий. Возвращаясь к рамкам гуманизма, предстоит создать новую систему договоров, правовых основ и философских основ. Постепенно вся история цивилизации теряет смысл и цель. Такие бесконечные войны гражданские, так как государство ведет войну против своих собственных граждан, которые стремятся к нормальной жизни в послегероическом обществе.

Искусный немецкий мыслитель Ханс Магнус Энценсбергер сравнивал установление мира со страданиями Сизифа. Энценсбергер писал: «Рано или поздно наступает день, когда у комбатантов уже больше нет сил истреблять друг друга… В уцелевшей мастерской калекам делают протезы. Женщины собирают тряпье — авось сгодится на пеленки. Шины разбитого грузовика режут на подметки. Починили водопровод, заработал генератор. Удалось раздобыть бочку бензина. Параллельно с авантюрами Трампа США заявили о себе в другом качестве: вместо гонки за дронами они обеспечили себе победу в космическом соревновании. СССР был конкурентом, Россия, обнулившая себя во всех смыслах, — не конкурент. Шагнув мимо Луны, «Роскосмос» обещает покорить Марс. Когда-нибудь. Это наш ответ Керзону. Но пока у нас нет ничего кроме слов.

Люди начинают действовать агрессивно и без рассудка — неделями, месяцами, годами. Цели и смысла уже нет. На переднем плане остаются только боевые действия ради самих себя, что по сути является искусством ради искусства. Оставшись в мире ненависти, мести и предвзятости, они становятся негативным наследием, загрозой передачи конфликтов следующим поколениям. Движение по ступеням эскалации становится легче: жертвами становятся не люди, а объекты. Ракеты и беспилотники — ужасные символы новых войн. Тупиковые войны, в которых kill-zone становится мертвой зоной, почти не преодолимы.

Ормузская Третья мировая война стала результатом частичного распада старого мирового порядка. Однако она не создает новый порядок, а лишь несет абсолютный хаос. В этой кипящей спирале видны только обломки старых институтов, поддерживавших глобальную структуру. Похоже, наступило время, которое сэр Майкл Ховард описывал как: “…к концу XX века самопожертвование перестало быть частью социального контракта. Война или постоянная угроза войны не служили больше скрепляющей силой, объединявшей общество, и никакой достойной замены этому не нашлось”.

Мир — это не просто отсутствие войны, это целый комплекс факторов, которые нужно построить заново: договоры, правовые основы, философское изучение. Тем не менее, стремление к миру возобновляет рамки гуманизма, пока мы являемся свидетелями так называемого “негативного мира”, который предполагает отсутствие войны,