Когда говорим о том, что политическое закончилось? Когда в сообществе больше не прослеживается то, что называется – дискуссией о смыслах. Политическое возникло в античности как противовес тому естественному состоянию хаоса и насилия, в которое входит всякое совместное человеческое проживание, предоставленное самому себе. “Война всех против всех” – с легкой руки Томаса Гоббса. А также – в противовес тирании, всегда венчающей хаос: когда рано или поздно на вершину горы взбирается один, сильнейший и внушающий наибольший страх всем остальным. Жители греческих и итальянских полисов избавились от своих тиранов и решили, что дальше будут сосуществовать, не пытаясь уничтожить друг друга, но разговаривая, споря и, возможно, договариваясь. Так произошел переход от права сильного к праву убедительно и разумно говорящего. Переход к логоцентризму. Политическое, это, по сути, – логоцентризм.
Довольно часто встречается, что люди воспринимают как одно целое такие понятия, как власть, государство и политика. Однако между всеми тремя разница огромна. Власть, несомненно, здесь первична. Власть – это экзистенциальный фактор, сопровождающий человека и, по сути, имманентный человеку. Власть – это для человека и мотив действовать, и способность действовать. Власть присутствует в человеке и тогда, когда он вне всякого социума, – как власть над самим собой. Власть – это то, что до государства и до политики. Власть – это ощущение и энергия. Харизма. Самая ранняя, “доисторическая” форма власти – власть потестарная (potestas (лат.) – “мощь, сила”), то есть власть физически сильных и склонных к фаталистичности индивидов.
Вокруг них выстраивались первые социумы. Впрочем, такая форма нисколько не изжила себя и выходит на поверхность всякий раз, когда более тонкие и сложные настройки цивилизации ослабевают. Люди радикально отличаются друг от друга по степени полноценности фактора власти: одни могут находить мотивы для действий внутри самих себя, другие – нуждаются в мотивации извне. Также различна и способность людей к действию – даже тех, что мотивированы одинаково. Поэтому власть – это естественный источник неравенства между людьми.
По словам Фридриха Ницше, для которого вопрос о власти стал едва ли не основным предметом его философии: “Тот, кто не может повелевать самому себе, – тот вынужден будет повиноваться другому”. При всем этом власть не является неизменным фактором, данным раз и навсегда в неизменном виде. Она как приобретается и возрастает, так и уменьшается, утрачивается – как в результате определенных действий, так и в результате обретения или утраты человеческим сознанием определенных смыслов, идей. Вопрос о власти всегда прямо связан с вопросом о способности человека к саморазвитию или, как говорил Ницше, к “самопреодолению”.
И вот какую тайну поведала мне сама жизнь. “Смотри, – говорила она, – я всегда должна преодолевать самое себя”. Ф. Ницше, “Так говорил Заратустра”. Однако власть может являть себя и как симуляция реального могущества. Она может быть завязана не на энергии и харизме, а на сопровождающем ресурсе – родственном, финансовом, военном, иерархическом. Если индивид сам по себе и не обладает властными качествами, то компенсирует их нехватку из доставшегося ему ресурса. Он испытывает те же ощущения избранности и превосходства, что и тот, кто действительно имеет внутреннюю харизму. Но – ровно до тех пор, пока ресурсная компенсация имеет место. С ее исчезновением носитель власти оказывается тем, кем он и был изначально – пустым местом.
Характерной чертой нашего времени является то, что немалое число властных авторитетов держатся по преимуществу на ресурсе природном, добываемом из земных месторождений – нефть, газ. Поскольку же такой ресурс в ближайшей наглядной перспективе выглядит безграничным, то и основанная на нем власть обретает черты абсолютной суверенности и несменяемости. Однако весь ее авторитет есть не что иное, как симуляция, обеспеченная ископаемыми доходами. Подобная власть отчуждена от индивидуальных человеческих качеств своих представителей, которые, в иных условиях, навряд ли смогли бы обеспечить свой привилегированный статус. Другими словами, так называемая петрократия есть не что иное, как процесс деиндивидуализации и, по сути, дегуманизации власти.
Государство – это рациональное делегирование власти, ее объективация и систематизация. Ибо сама по себе власть иррациональна и скорее принадлежит к области ощущений, а не измеряемых объективных вещей. Власть – это харизматическое явление, а государство с его институтами призвано переводить власть из формата харизматического в формат механизма. С одной стороны, эффективность государства напрямую зависит от харизмы тех, кто является в нем носителями власти. Однако оно может существовать и при условиях, когда харизма правителей заметно ослабевает. В минимальном режиме. В этом случае в обществе может возникать нетерпеливое ожидание и настойчивый запрос на настоящих лидеров – таких, кто способен давать энергию, мотив. Очевидно, что, поскольку общество никогда не являет собой единого целого, запросы на перемены исходят от определенных социальных групп, страт, для которых существование в минималистском формате особенно невыносимо. Но если лидеров не находится или государственному механизму удается своевременно на ранних этапах избавиться от них, – ожидание перемен сворачивается и наступает апатия.
В силу естественной инерции как общество, так и государство продолжают существовать исключительно механическим образом, по привычке, по известному и понятному сценарию. До следующего запроса.
Что касается категории политического, то в отношении упомянутых аспектов власти и государства – эта категория находится с ними скорее в оппозиции, чем в прямом родстве. Политическое рождается там, где, освободившись от своих тиранов, жители древних городов Греции и Италии стали называть себя гражданами и, при всех сословных, экономических и прочих различиях, отныне каждый гражданин имел право влиять на жизнь всего сообщества, вносить в него новые идеи – сообразно своим собственным представлениям. Не выходя, конечно, за разумные пределы, установленные законом. Под свою ответственность.
В некоторых итальянских и сицилийских полисах эпохи их расцвета было так: если кто хотел предложить проект нового закона, то был обязан явиться в народное собрание с петлей на шее и речами убедить большинство в преимуществах своего предложения. Но если проект не принимался, то инициатора тут же вешали на этой петле. Таким образом, у граждан не возникало желания слишком часто и необдуманно вносить перемены в существующий порядок вещей. Там, где утверждалось политическое – каждый гражданин, по сути, являлся политиком или, по меньшей мере, на политику мог воздействовать. Собственно, в ее изначальном виде – политику можно представить как процесс смыслового воздействия граждан на свой полис. Воздействие индивидуального, частного – на коллективное, общее.
Впервые индивидуализм проявляется, очевидно, в мифопоэтическом, художественном формате, выводя на свет образ личности-героя, которого практически всегда сопровождает трагедия. Но дальше, в формате политическом, индивидуализм уже обретает социальный размах и историческую объективность. Политическое есть показатель роста индивидуального, которое освобождается из-под доминантной установки типа: вождь – толпа. Вводится в оборот новый тип личности, которая идет на смену мифопоэтическому герою. Это личность-гражданин, судьбу которой описывают уже не поэты, наподобие Гомера, но историки, наподобие Геродота или Плутарха. Хотя общим местом остается то, что никуда не исчезает трагичность.
Для того чтобы между свободными гражданами могла осуществляться договороспособность, еще недостаточно, чтобы они были просто свободны. В своем естественном виде свобода приводит людей скорее к войне, чем к разговору и пониманию. Естественная, ничем не ограниченная человеческая воля очень быстро разделяет социум на волков и овец, на тиранов и подданных. Чтобы избежать такого, над свободой, выше свободы должна стоять некая принципиальная необходимость. Некая ценность, которая определяет для свободы цель и средства, выводит свободу из ее первичного хаоса и делает частью разумного, логоцентрического космоса.
Такой ценностью, начиная, собственно, с древнегреческих и итальянских полисных республик, становится понятие личной добродетели, под которой понималось если не обладание, то по крайней мере стремление человека к определенным чертам характера и ума. В античности от века к веку такие черты понимались, конечно, весьма разнообразно, но были у них как минимум два универсальных основания. Во-первых, действия и слова человека должны оставлять след уважения в памяти окружающих. Именно уважения, а не страха или затмевающего разум восторга. Античное понятие “славы” больше всего коррелируется с уважением, а не с известностью “любой ценой”. И второе: важно не то, чего достигает человек, но то, как он это делает. А главное, не теряет он ли при этом свое “лицо”. Собственно, к этому и обращено уважение. Даже если достигнуть желаемого не удается, но “лицо” сохран