Пьесы швейцарского драматурга Фридриха Дюрренматта в нашей стране ставились и ставятся с советских времен. Наиболее известные — «Визит старой дамы» и «Физики». Но вспомнить хочется о других — облеченных в исторические декорации, которые Дюрренматт очень любил, выстраивая на сцене ироничные и точные параллели с окружающей или недавней реальностью, что было довольно распространенным явлением для антифашистских произведений времен Второй мировой войны и первых послевоенных. Швейцарский драматург Фридрих Дюренматт. Фото: nashagazeta.ch.

«Ромул Великий», написанный в 1948 году, — одно из самых ярких таких произведений. Чаще всего из этой блистательной пьесы о закате Западной Римской империи и ее последнем императоре цитируют две фразы: «За последние столетия мы столько раз жертвовали собой для государства, что пора бы государству пожертвовать собой для нас». «Когда государство начинает убивать людей, оно всегда называет себя родиной».

Но не только они заслуживают внимания — и не только они сегодня крайне актуальны, хотя формально речь идет о событиях 476 года нашей эры и царствовании императора Ромула Августула, который в пьесе куда больше интересуется разведением и яйценоскостью своих кур, чем сохранением империи. Императора, который любит людей больше, чем собственную власть, от которой так легко отказывается в пользу германского князя Одоакра. Император не принимает пафоса и максимально ироничен в суждениях, которые могут показаться недопустимой крамолой нынешним многочисленным «государственникам».

«Разве мы не должны любить свою родину больше всего на свете?» — спрашивает у императора его дочь Рея. «Нет, мы должны ее любить меньше, чем человека. Прежде всего, родине не стоит слишком доверять. Никто не становится убийцей быстрее, чем родина», — отвечает Ромул. А на реплику дочери: «Наша беззаветная любовь к родине сделала Рим великим», — он отвечает: «Но наша любовь не сделала Рим хорошим. Своими добродетелями мы откармливали изверга. Как от вина, мы хмелили от величия нашей родины, но то, что мы любили, стало горше полыни. Не я изменил родине. Рим сам себе изменил. Он знал правду, а предпочел силу. Он знал человечность, а предпочел тиранию»…

«Ромул Великий» — трагикомедия, наполненная язвительно смешными репликами, большей частью вложенными в уста императора. «Такое громадное учреждение, как Римская империя, не может рухнуть целиком». «Нам не надо патриотизма, который противоречит общепринятым нормам поведения». «Кто дышит на ладан, как мы, тот способен понять только комедию». «Где найдешь в наше время разумного человека, который согласится быть военным министром Римской империи?» «Не знаю, на нашей ли стороне бог, сведения об этом довольно противоречивы». «Стратегическое положение с каждым часом улучшается. Оно улучшается от поражения к поражению».

На фоне военных неудач Ромул производит в рейхсмаршалы (аллюзия очевидна) военного министра Мареса, обещающего спасти Рим и заявляющего: «Единственная надежда на спасение — тотальная мобилизация». «Это что за слово?» — спрашивает Ромул, и рейхсмаршал отвечает: «Я его только что придумал. Тотальной мобилизацией называется сосредоточение всех сил народа на достижении военных целей». «Мне это не нравится даже чисто стилистически», — замечает император, на что Марес продолжает: «Тотальная мобилизация должна охватить все области империи, которые не успел захватить враг». И слышит от императора: «Война стала разбоем со времени изобретения дубинки. Если мы теперь объявим еще и тотальную мобилизацию, она превратится в безумие…»

Когда сегодня перечитываешь эти строки, сразу всплывает образ Александра Дугина, неистово требующего ровно той же «тотальной мобилизации». Вот только Марес у Дюрренматта — герой откровенно комический, и автор откровенно посмеивается над ним так же, как и Ромул, замечающий, что «чем талантливее полководец, тем меньше ему нужно солдат». Дугин же (как и другие, требующие тягот и лишений, но почему-то для других, а не для себя) свои призывы оглашает со звериной серьезностью. А еще Ромул (и тут он уже не иронизирует) говорит: «Я не сомневаюсь в необходимости государства вообще, я сомневаюсь лишь в необходимости нашего государства. Оно до меня уже стало великой державой, и от этого пошли массовые убийства, открытый разбой, угнетение и ограбление других народов». Император Ромул презирает свою империю, потому что она унижает человека ради «государственных интересов», — а для него человек важнее всего.

И в этой расстановке приоритетов Дюрренматт, как и его герой, кардинально расходится как с властями того прошлого, которое было совсем недавным на момент написания пьесы, так и с властями того будущего, которое он не мог предвидеть, а мы видим вокруг. Пока, впрочем (важное слово «пока»), эта пьеса свободно идет на российской сцене — хотя во многих местах и вызывает горькие ассоциации…

*В пьесе «Ангел приходит в Вавилон» (1953) исторические декорации отнесены на тысячелетие назад, по сравнению с «Ромулом» — в Вавилон, где власть (перед нами все-таки сказка с аллегориями) устроена так, что ноги царя должны покоиться на плечах его предшественника. И сначала Навуходоносор был царем, а Нимрод — его подставкой для ног, а потом они поменялись местами. Именно в этот Вавилон с небес являются ангел и сотворенная богом прекрасная девушка Курруби, которую ангел хочет отдать «самому ничтожному из нищих». А этим нищим оказывается переодетый царь Навуходоносор, который запретил нищенство и требует от нищих поступить на государственную службу. У него вообще много идей, которые, как он говорит несменяемому архиминистру, «родились у меня, когда я был подставкой для ног Нимрода». «Ваше величество желает создать поистине справедливый социальный строй?» — спрашивает архиминистр. И констатирует: «Когда цари находятся в униженном состоянии, они всегда размышляют о социальном переустройстве мира, ваше величество». Царь отвечает: «Каждый раз, когда правит Нимрод, листы процветают, а государство нищает. Количество купцов, перекупщиков, скупщиков, откупщиков и закупщиков неслыханно велико, число же банкиров и нищих угрожающе растет. Предпринять что-либо против банкиров в настоящее время я не имею возможности: я лишь напоминаю вам о состоянии наших финансов. Но нищенство я все-таки запретил. Мой указ выполнен?» И слышит в ответ: «Нищие, ваше величество, поступили на государственную службу. Они теперь взыскивают налоги. Видите, я делаю решительно всё, чтобы создать образцовое государство — такой политический строй, где всем без исключения, от палача до премьер-министра, было бы приятно работать»…

Правда, в этом образцовом государстве все равно есть проблемы. «В незапамятные времена, когда вы были царем, а Нимрод — подставкой для ваших ног, я плевал на него. Последние девятьсот лет царствовал Нимрод, а ваше величество были подставкой для его ног, — и мне пришлось плевать на ваше величество. Не лучше ли освободить меня раз навсегда от обязанности кого-нибудь оплевывать. При каждом новом перевороте я обращаюсь с этой просьбой», — сетует архиминистр. Но царь отвечает: «Выполняй свой долг. Плюй! Этого требует справедливость». Как тут не вспомнить знаменитое, хотя и полузабытое «А в октябре его немножечко того — и тут всю правду мы узнали про него»? «Я законодатель. Я установил, что ноги царя должны покоиться на плечах его предшественника. Если церемониал будет нарушен, погибнет и царь», — говорит архиминистр, а на предложение царя: «Тогда измени церемониал», — отвечает: «Невозможно. Тогда рухнут пятьсот тысяч параграфов вавилонского свода законов о царской власти, и настанет полный хаос». Предыдущий царь, Нимрод, усмехается, мол: «Он и мне это всегда говорил», — и слышит: «Параграфов с каждым разом все больше и больше. Конца им не будет». «А также числу канцелярий», — добавляет Нимрод. Не менее актуальное — когда полицейский жалуется нищему Акки на то, что его профессиональные обязанности с каждым днем становятся тяжелее: «Только что мне пришлось отобрать учебники и арестовать географов и астрономов». «В чем они провинились?» — недоуменно спрашивает Акки. И слышит: «Мир оказался обширнее, чем они считали. По ту сторону Ливана обнаружены еще несколько деревушек. А наука в нашем государстве не должна допускать ошибок… Войска выступили, чтобы завоевать эти села». «Чем государство совершеннее, тем глупее должны быть его чиновники», — говорит Акки, а полицейский отвечает: «Это пока так говоришь. А как только сам станешь чиновником, примешься восхвалять наш строй. Его несравненное величие откроется и тебе». Строй, однако, можно еще улучшать — о чем мечтает царь Навуходоносор: «Нищие ликвидированы. Впервые после всемирного потопа с