Дом на Новоселов, 42, где погибли четверо. Фото автора.

14 мая многие СМИ написали: «В Брянской области от удара дрона погиб известный путешественник Саша Конь, его знают также под кличкой «Рязанский Конь», — потом выяснилось, что звали его не Саша, и что он не из Рязани, и что с конем у него мало общего, но история все равно начинается не с этого.

История начинается с того, что однажды, года три назад, к одному петербуржцу на улице ни с того ни с сего подошел потрепанный парень и спросил: «Работа есть?». Парень был грязноват, весь в дырах и верхом на велике, а петербуржца звали Владимир, и работа у него была. Владимир занимался ремонтом квартир и в то время как раз делал капитальный ремонт в одной из многоэтажек.

Ну а что ты делать умеешь?

Да давай какую-нибудь самую тупую тяжелую работу — таскать там чего-нибудь.

И пошли: велосипедист стал помогать делать ремонт в квартире — выносить, заносить, разгребать. Правда, не сразу удачно. Сначала Владимир попросил нового работника очистить стену, чтоб потом ее оштукатурить, — и хотя мало пока о парне знал, по результату выполненного задания понял, что ни маляром, ни штукатуром он пока не был.

У тебя вообще образование есть? — спросил прораб. Выяснилось, что вроде как есть: не то физическое, не то математическое, — сейчас Владимир уже не помнит. Он забил номер парня в свой телефон с подписью «Леха Чудный» — и велел заносить, выносить и разгребать. Парня действительно звали Алексей, фамилия настоящая была Белов, но если бы Владимиру вдруг пришло в голову расспросить его про детство, он бы знал, что кличка у Лехи не Чудный, а Кукуруза. Когда был Леха маленький, он с другом детства Романом тырил с кукурузных полей початки, таскал домой, где их варили, а потом относил на базар и продавал. За предпринимательский талант так и назвали.

Алексей Белов (Саша Конь). Фото: соцсети.

Владимир и Леха работали на объекте вместе — Леха оказался очень спортивным и мог целыми днями носить мешки с цементом. А потом спать — прямо во дворе. В палатке. Ну то есть не так, чтобы центр Питера и его шалаш посреди Невского, — нет, интеллигентно, во дворе в кустиках. Культурная столица все-таки — говорят, он всегда мечтал в нее переехать из родного Норильска (из-за культурности). Готовил он тоже прямо на улице, на горелке: всегда у него был накуплен «Доширак» и стояло в коробке подсолнечное масло.

Первый раз, когда Владимир увидел этот праздник единения с природой, поразился:

Ты чего? Ты сказал бы, я б тебе ключ оставил и живи ты в этой квартире — там все равно пусто, все разворочено, но хоть вода есть, электричество, тепло.

Не, мне и тут хорошо. Тут воздух свежий.

Ты что, бомж?

Не, все есть у меня.

Детдомовский, что ли?

Нет, это мой выбор.

Потом выяснилось, что и не детдомовский, и не бомж. По законам жанра, должен был, конечно, сказать, что отец — турецкоподданный, но про отца он не говорил: часто упоминал мать, которая ждала и всё звала обратно: «Посмотри, на кого похож!» И он иногда ходил к ней, менял одежду, когда совсем уж изнашивалась. Но домой не возвращался и денег не брал — «я ж уже большой мальчик, чего это я буду у мамы просить?». Мальчику, и правда, было тогда уже лет тридцать пять. И кажется, имел он даже ключ от квартиры — своей собственной, питерской, но и там отказывался жить тоже. Не пил, веществ не употреблял, соседей не раздражал, мылся под самодельным рукомойничком. И только однажды основательно почистился и постирался в квартире под душем — оказалось, собирался на свидание.

А когда получал зарплату, собирал палатку и уезжал в неизвестном направлении. Тогда, когда Владимир увидел его в первый раз, он такую жизнь только начинал. Чем жил до этого, тоже можно только гадать: говорят, успел побыть великим комбинатором — перепродавал вещи из Турции, и некоторое время даже небезуспешно. А потом, как раз где-то после 2022-го, вдруг бросил коммерцию, ушел из дома, сел на велик и решил объехать всё объезжаемое. Заработает денег, отключит телефон и уедет — без цели, куда ветер подует, а потом возвращается и рассказывает прорабу: там был, сям был, проехал сначала весь Питер, потом всю Ленинградскую область. Про людей не рассказывал — всё больше про закаты и восходы. Владимир вспоминает, что тот любил смотреть, как заходит солнце, и мечтать.

О чем?

Да о мире во всем мире.

„О мире мечтал в основном. Сидел, рассуждал об этом. Не понимал, зачем люди творят зло. Не потому, что дурак какой был, а просто искренне не понимал — зачем насилие, зачем убийство? Всего ж в мире на всех хватает. Потом уехал окончательно. На странице во «ВК» оставил многозначительную запись: «Я уехал делать себя нового и пожить душой. На сообщения не отвечаю. Искренно желаю всем добра», — и всё.

Новости о том, где он и как, долетали до всех только издалека, из соцсетей.

Месяца через два, в ноябре 2024-го, он повесил на стене аккаунта схему маршрута — десятки городов, регион за регионом: Питер, Валдай, Липецк, Волгоград, Астрахань, Волгоград, Дербент, Беслан, Грозный, Армавир, Ростов-на-Дону, Форос, Керчь, Донецк, Луганск, Сухуми, Гагра, Туркестан, Бишкек, Алматы. 13 020 км в квадратных скобках.

Позже, когда выловили его в тульских пригородах местные журналисты, Леха им сказал: «Я хотел бы побывать в Латинской Америке или у Амазонки, посмотреть на то, как живут дикие племена».

А чуть раньше этого, осенью 2025-го, откуда ни возьмись объявился под Рязанью — без велика, зато с большой рыжей самодельной повозкой, в которую впрягся вместо коня. За это — за повозку и за то, что соблюдал правила для гужевого транспорта, дэпээсники обозвали его «Рязанским Конем». Оказалось, он в Рязани этот свой дом и строил.

***

В ночь на 14 мая в рязанской многоэтажке в ЖК «Триколор» не мог уснуть местный житель. Точнее, житель был не местный — в Рязани он задержался случайно: собирался с девушкой в отпуск к морю, но рейс самолета все откладывали и откладывали, так что приходилось которую ночь пережидать здесь. Сам он был из Сочи — так что жужжание дронов знал не понаслышке. И понимал, конечно, что вероятность прилета именно в этот дом стремится к нулю, но уснуть всё равно не получалось.

Около четырех утра, в полудреме, он понял, что даже его натренированное ухо такого близкого жужжания еще не слышало. Кровать стояла у окна — он сдернул с нее спящую девушку и еле успел втолкнуть ее в ванную, когда наверху рвануло. Он посмотрел в окно, и перед глазами остался стоять кадр как из боевика: отражающееся в стеклах соседнего здания пламя этажей на десять. Между их квартирой и той, куда влетел дрон, было этажей семь, — но это он понял уже сильно позже. Сначала он не понял ничего: решил, что горит соседнее здание. Он вышел на балкон, открыл окно и посмотрел вниз — прошли минуты, но на улицу уже успели выбежать люди и к подъезду подъезжали скорые и пожарные.

Сантиметрах в десяти от лица пролетел пепел. Он посмотрел наверх — под верхушкой многоэтажки, выкрашенной в цвета российского триколора, полыхало пламя.

На лестничной площадке толпа людей бежала вниз, к выходу — лифты уже не работали, но освещение оставалось. Собравшиеся у подъезда стояли молча, смотрели наверх. Только на пятнадцатом этаже кричали люди — выйти они не могли, но скоро их спасли подъехавшие эмчеэсники. Потом разошлись: кто к родным, кто куда. К полудню уже начали пускать жильцов в непострадавшие квартиры — выгорели одна-две, во многих оказались разбиты стекла, но погибших в этом доме не было. Погибшие были в другом — в старой советской панельке на Новоселов, 42.

На следующий день все, кто проходил мимо огороженной девятиэтажки на Новоселов, останавливались и, как на квадрат Малевича, смотрели на черные ввалившиеся окна. И — как на выставке авангарда — спорили, предполагали, показывали пальцами. Около подъезда возник стихийный мемориал — гора цветов и игрушек с выглядывающей из-за них фотографией восьмилетней девочки. Имя на фото было написано с ошибкой: Севинч, а надо Севиндж — Севиндж Гулиева, одна из дочерей многодетной семьи азербайджанцев, наверное, единственная из погибших, о ком потом написали и рассказали хоть что-то. Ее отец Магомед говорил местным журналистам, что в ночь прилета собирался отправить дочь спать в ее комнату, но та попросила остаться на диване в гостиной. „ Убил ее не столько сам дрон, сколько планировка: советские панельки вообще мало к чему приспособлены, особенно не приспособлены к боевым действиям.

Новые дома, монолитно-каркасные, вроде тех, которые стоят в ЖК «Триколор», — достаточно крепкие для того, чтобы в