В августе Meduza опубликовала статью о том, как война на Украине вызвала эпидемию одиночества в России. Люди, с которыми мы говорили, описывали, как вторжение разрушило их связи с родственниками и друзьями, и как повседневное общение с людьми вокруг них исчезло из их жизни. В этой статье мы попросили русскоязычных читателей Meduza поделиться своими историями одиночества и изоляции, а также о том, как они справляются с ним. Мы публикуем некоторые из ответов.

Александр
Миасс, Челябинская область
Мой круг общения теперь неузноваем, в основном потому, что до 2022 года я не особо имел мнения о происходящем. Когда [полномасштабная] война началась, многие из людей, с которыми я разговаривал, поддерживали ее, говоря, что это именно то, что должно было произойти – убивать, бомбить, что угодно. Встречая этих же людей сейчас, в 2026 году, я вижу истощение в их глазах. Они явно хотят выговориться. Они хотят, чтобы это прекратилось.

Единственные люди, с которыми я обсуждаю войну и всю чертову кашу в этой стране, это моя сестра и ее муж. Мы видим все одинаково. Мы не говорим о том, насколько плохо дела обстоят у украинцев – нельзя жалеть всех, нельзя сочувствовать всем, на это не хватит силы. Вместо этого мы пытаемся понять, как продолжать жить: что делать, как принять правила игры и начать играть по ним, даже когда они вам не подходят, как приспособиться, где срезать углы.

Я чувствую себя ужасно, но жизнь должна продолжаться. У меня все еще есть цели – свадьба, ребенок – но они все отодвигаются из-за политики и экономики, что делает это сложным. Это должно произойти все равно, потому что я очень этого хочу. Поэтому я пытаюсь “попадать в нужные ноты” [приспосабливаться к происходящему].

Молодые и пожилые одинаково – все, кто просто хочет жить в мире, строить страну и не ссориться с кем-либо, нам внушили, что иметь разные взгляды обходится тебе свободой. Я уже потерял моральную свободу.

Игорь
Поволжье
Было сразу ясно, в феврале 2022 года, что реальность изменилась – то, что было разрешено раньше, уже не разрешается.

Разговоры с людьми часто приводили к концу отношений. Я перестал разговаривать со всеми старшего поколения. Это было как трещина, разделяющая скалу.

В психологии есть понятие отделения от родителей. Мое произошло на ускоренном временном графике – отделение от моих реальных родителей и от идеи, забитой нам с детства, что “общество и государство – ваши родители”. Я понял, что перестал рассчитывать на внешнюю помощь. Если я попаду в аварию, например, я уже не ожидаю, что кто-то придет меня спасти. Это заставило меня двигаться в сторону оборонительного планирования жизни – управления рисками. Ты начинаешь покидать дом так же, как крестьянин уходит в лес: враждебное, опасное место, где лучшая стратегия – хватать то, что нужно, и быстро уходить, если ты хочешь сохранить жизнь.

Потом я понял, что если продолжу чувствовать ответственность за все, быть добрым самаритянином, как прежде, я выгорю и перестану функционировать – вокруг слишком много зла. Так я постепенно стал равнодушным. Моя зона ответственности сжалась до 100 квадратных метров и трех живых существ.

Новости о чьей-то смерти уже не вызывают реакции у меня. Они умерли. Мы пока нет. Если я умру, выглядит все равнодушно, и это нормально.

Мне пришлось прекратить общение на русском языке онлайн. В какой-то момент до меня дошло, что человек на вершине приватизировал язык. Теперь это его язык, а не мой – он решает, что можно говорить в нем,а что нельзя. Так что пусть он задохнется, подумал я, пусть он подавится им. Я перестал потреблять практически все контент на русском языке, потому что ничего честного не может произойти из приватизированного языка, и я даже не собираюсь искать его. Единственное исключение – короткий список изданий, включая Meduza, которое я держу в запасе для предупреждений об неминуемых опасностях.

В конце концов я начал общаться исключительно с иностранцами, на иностранных платформах, на английском. Там ты почти не обязан цензурировать себя, хотя тебе приходится оставаться осмотрительным по отношению к их чувствительным темам. Это трудно. Но в чем-то проще – по сравнению с полицией, отмена – это ничто, и цена ошибки ниже. Когда ChatGPT вошел в мою жизнь в 2025 году, я почувствовал огромное облегчение. Наконец, появилось что-то, что может вести дискуссию – возможно, даже лучше, чем кто-либо из тех, кого я знаю, – не обижаясь, помогая мне совершенствовать и прояснять мою модель мира через диалог. Теперь я могу делать это без других людей и без риска того, что кто-то донесет на меня.

Я, в сущности, жду технологической революции, которая сделает проблемы сегодня безразличными, сделает государства излишними и искренне расширит возможности каждого индивида. Я жду дня, когда потребность в прямом общении с другими людьми исчезнет полностью, потому что мы не знаем, как это делать, и не хотим учиться.

Я, например, точно больше не хочу. Я бы предпочел передать свои мысли агенту искусственного интеллекта и позволить ему обсудить все с эквивалентным агентом, принадлежащим другому человеку или организации. Пусть будет такой уровень, способный разгладить все резкие края. Общение должно обеспечиваться сущностью без лимбической системы.

Через десятилетие или два мы все будем стесняться вспоминать, что мы были способны вести войну и сжимать друг друга экономически из-за границ и флагов, о которых никому не важно – так, как мы сейчас вспоминаем крестовые походы. Но зная немного больше о человечестве к тому времени, мы не будем об этом говорить. Мы просто будем притворяться, что 2020-е годы никогда не существовали.

Я больше не принимаю понятие национального государства вообще. Мы не живем на Земле или в Европе или в Азии, или в каком-либо определенном национальном государстве – мы живем в городе или деревне. Некоторые люди никогда не выходят за пределы нескольких дворов на протяжении всей своей жизни.

Я не хочу исправлять сломанное государство. Мы уже потратили десятилетия, пытаясь, и не добились успеха. Это как старая машина – в какой-то момент проще отправить ее на свалку и заменить на что-то концептуально новое.

Андрей
Москва
До [полномасштабной] войны у меня был большой круг друзей и я постоянно общался. Большинство моих близких друзей разъехались по разным странам, как только началась война и мобилизация.

Я не уехал – у меня пожилая мать, и у нее нет никого, кроме меня. Кроме того, я не говорю на иностранных языках и даже не знаю, что бы я делал за границей.

Я всегда интересовался политикой и старался быть вовлеченным столько, насколько это было возможно. Даже если бы я мог переехать в другую страну, у меня не было бы способа принимать участие в политической жизни там, и это не вызывает у меня желания уезжать.

Чтобы не потерять рассудок, я провел пару лет на антидепрессантах после начала войны, и благодаря им я полностью бросил пить. Я решил, что если не остановлюсь, я выпью себя дотла. Недолго после 24 февраля, война унесла друга моего, который психологически не смог справиться, стал пить, и из-за алкоголя не успел сделать себе инсулиновый укол вовремя. Он умер.

Теперь мне приходится экономить на антидепрессантах. Я фрилансер в видеопроизводстве, и работы становится все меньше, поэтому я не могу позволить себе хорошего терапевта более. Посещение психиатрической клиники пугает.

Мне пришлось разорвать отношения с несколькими людьми из-за их взглядов с началом войны. С некоторыми родственниками и коллегами я теперь поддерживаю минимальный контакт. Осталось лишь несколько людей, с кем я могу свободно обсудить, что происходит в стране.

Суть в том, что я отступил во внутреннюю эмиграцию, как и Бродский. Я редко покидаю дом, кроме рабочих встреч с клиентами. Ты выходишь из своего здания, видишь плакат за Единую Россию, срываешь его – и через неделю он вновь висит.

Проводя так много времени один, я вернулся к играм на видео, как в подростковом возрасте. Нейронные сети помогают мне не потерять рассудок – я использую их, чтобы погрузиться в темы, такие как биография Валентина Соколова. Мне грустно, что я не смог найти ни одного документального фильма о нем, и я надеюсь снять его сам как-то. Иногда я обращаюсь к ИИ, чтобы пообщаться со мной, как с психологом. И онлайн-чаты с ИИ заполняют одиночество, которое возникает из-за отсутствия отношений с женщинами.

Анонимный читатель
Москва
Я в целом солидарен, но после начала [полномасштабной] войны появилась ощутимая потребность найти людей, похожих на меня. Конечно, я вижу людей, похожих на себя, на Facebook, но это не то же самое – мне хочется обнять настоящего, живого человека.

Я не могу сдержаться – я бросаю в людей, кого встречаю, нередко неосмотрительные замечания: водителей такси, работников пунктов выдачи заказов, людей, с кем я еду в лифте. Мой муж жалуется, но я не могу устоять. Для меня это своего рода самодельная