Фото: Alexander Chumichev / TASS.
Как я попала в путч
Путешествие из отпуска в страну упущенных возможностей
Въехала я на поезде “Киев-Москва”, возвращаясь из беззаботного отпуска. Поезд напоминал реквизит к фильму о гражданской войне, там даже государственный гимн тебя не будил, поскольку не работало ничего. С вокзала поехала в “Известия”, в чьем издательском комплексе тогда печаталась “Независимая газета”, поскольку была выпускающим редактором номера на 19 августа.
Странности начались со входа. Меня вдруг погнали в бюро пропусков, что не предполагалось при наличии постоянного пропуска. Однако времена были нервные, пугаться каждой внезапности не приходилось, так что я поднялась наверх и без промедления занялась номером. И сразу, как говорится, что-то пошло не так. Некоторое время я списывала мелкие нестыковки на свою каникулярную выбитость, но потом все-таки наехала на наборщика, откровенно саботировавшего работу. Он посмотрел на меня ошалело и поинтересовался, с какой луны я свалилась. Поняв, что с далекой, взял за руку и подвел к огромному известинскому окну, выходившему на Пушкинскую площадь. Внизу стояли танки.
Пока я вникала в происходящее, по улице Горького понеслись автобусы с соплеменниками, покидавшими Первый конгресс соотечественников, задуманный как мост между прошлым и будущим. Будущее меркло на глазах.
Короче говоря, номер верстать было бессмысленно, “Независимая” входила в список изданий, запрещенных ГКЧП. Я поехала в редакцию.
В результате нервных обсуждений Бориса Кузьминского, обозревателя отдела культуры, отрядили делать “Общую газету” под руководством Егора Яковлева, а остальных поделили на бригады для подпольного выпуска. Я была среди тех, кто поехал в Библиотеку иностранной литературы, директор которой, Вячеслав Всеволодович Иванов, рискнул допустить нас к своим компьютерам.
Фото: Stanislav Panov / TASS.
Всю ночь журналисты присылали нам горячие новости, а мы упаковывали их в полосы, сопровождая скороспелой аналитикой.
Но сейчас я не про наш рабочий угар, а про человека, вышагивавшего по долгу службы мимо наших подвальных окон. Они были плотно зашторены, но время от времени в них возникала световая прогалина, и милиционер предупреждал подпольщиков об опасности. Тогда мы воспринимали его неуставную смелость как естественную — не зря же к Белому дому вышло столько народу — сейчас же я вспоминаю о ней как о сознательном гражданском риске, непредставимом в стране, сокрушенной малодушием. И “страна упущенных возможностей” — это не расхожая фраза, а наказание тем, кто не оправдал риски того смелого мальчика.
Никто не сомневался, что попытка замшелых пней провалится. Ну да, сейчас полицейские опера заглядывают в редакционные окна совсем с другой целью… А в те времена в окна нашей “Комсомолки” на 6-м этаже комплекса “Правда” смотрели стволы автоматических пушек малого калибра. ГКЧП нас тоже закрыло — вернее, остановило выпуск. Типография получила приказ, и где-то часа за три до подписания номера нам сообщили, что газета не выйдет.
Стали думать, что делать. (Напомню, чтобы не было глупых вопросов: выходить в интернет мы не могли по причине полного тогда отсутствия самого понятия). Решили, что будем выходить телетайпными новостями — у нас были корпункты по всей стране, да и других, как сказали бы сейчас, подписчиков хватало.
Телетайп — не путать с телеграфом. Внешне это все выглядело вот так. Телетайп. Передавались буковки не лентой, как в фильмах про революцию, но похоже. По обычным проводам.
И корреспонденты разбежались по городу. Я оказалась у Белого дома, где тогда сидел Верховный совет РСФСР. Ко входу текли кучки российских депутатов с отдельными вкраплениями депутатов союзного значения. Прошли подвыпившей елочкой Юрий Карякин с Юрием Черниченко, поэтесса и фронтовичка Юлия Друнина — с дачи, как была: в резиновых сапогах.
А вокруг здания начала стихийно расти баррикада. Приезжали люди со всей Москвы. Каких типажей только не было! Мне же больше всего запомнилась дама глубоко за 80 в юбке-карандаш и жакетке. Ее оружием была маленькая сумочка приглушенно-розового цвета. Дама подходила к откуда-то возникшей куче кирпичей, клала один в сумочку — так что половина торчала наружу — и не спеша передвигалась в сторону намечающихся укреплений. Кидала кирпич и брела за новым.
Новости мы передавали из телефона-автомата. Это — квест: найти две копейки, найти работающую будку, дозвониться до постоянно занятой редакции. Дозвонился, отдиктовался. А мне в ответ: тебя хочет видеть министр образования России Эдуард Днепров. Ну логично, почему меня — мы знакомы, все же работал в отделе школ, а вот зачем, понять не могу.
В здании министерства, что тогда располагалось на Чистых прудах, где теперь какой-то мутный то ли кадастр, то ли реестр, сразу провели к Эдуарду Дмитриевичу. Очень известному тогда педагогу, академику и реформатору образования.
Министр сказал: “Я знаю, что вас запретили печатать. У нас есть свои типографские мощности. Да, небольшие, но какой-то тираж потянут”.
Тогда мне это показалось естественным, как и беготня наших редакционных стажеров с листовками, которые мне выдал Павел Вощанов в Белом доме. Естественным казалось создание объединенной “Общей газеты”, работа журналистов закрытых путчистами изданий, дама с розовой сумочкой, другие люди у Белого дома, фото Ростроповича с автоматом, Хазбулатов, евший ночью из банки какую-то кильку, Друнина, вспомнившая, что она военно-полевая медсестра, отсыпавшиеся на диванах мозги нации — Корякин и Черниченко, сотрудники милиции, охранявшие депутатов и никуда не ушедшие… Всё это казалось естественным и не вызывало никаких сомнений, что путч замшелых партийных пней провалится, а дальше — дальше будет трудное, но будущее.
Да, тот путч провалился раньше, чем мы успели договориться о выходе газеты в типографии Минобра.
В остальном я ошибся.
Сергей Соколов
Заговорщики спасали урожай
Девятнадцатого августа 35 лет назад рано утром меня разбудил телефонный звонок: “Вставай, переворот”.
Те дни лично для меня обернулись двумя очень важными открытиями. Открытие первое: они не прошли. Второе: я перестал быть прежним. Потому что я слышал, как женщины кричали у Белого дома: “Мужики! Держитесь!” А мужики тем временем строились повзводно, как московское ополчение в 41-м году: строгие лица, сжатые губы и усталые глаза. У кого бы возникла мысль назвать этот народ быдлом?
Мне рассказывали, как девочки на баррикадах, когда объявили штурм, вдруг пооткрывали свои сумочки и доставали косметику: “Вдруг убьют, а я в таком ужасном виде”. Короткие юбки, высокие каблуки, распущенные волосы… Это был колоссальный просчет “чепистов” — оставить такое “секретное оружие” восставшего народа один на один с армией.
Солдаты таяли, как стеариновые свечи. А ведь тогда заговорщики ввели в Москву бронетанковую и мотострелковую дивизии, четыре десантных полка и бригаду спецназа. И объяснили зачем: для спасения урожая.
Нам лгали под Петра Ильича Чайковского, но мы, к их удивлению, оказались менее доверчивыми, чем прежде. Дома я накручивал диск телефона, звонил друзьям в редакциях и узнавал, что по Ленинградке идут танки, а по Рязанке — десантники, что самолеты в Кубинке садятся каждый час…
Фото: Gennady Khamyelyanin / TASS.
Поздно ночью позвонил знакомый журналист из Праги, сказал: “Слушай” — и врубил магнитофонную запись. И я слушал сквозь стук собственного сердца, как скандируют 50 тысяч на Староместской площади: “Русские, мы с вами! Русские, мы с вами!” Люди пришли в центр Праги, чтобы вспомнить годовщину “братской” оккупации Чехословакии (19 августа 1968 года), а “попали” на путч в Москве (19 августа 1991-го).
Вечером 20 августа я подошел к оцеплению на Манежной площади и сказал совсем юному солдатику: “Не стреляй”. Он ответил: “Как же я буду в вас стрелять, вы же пожилой человек” (а было мне тогда, смешно сказать, 35 лет).
Утром 21 августа, когда, как мне объяснили позже, всё было ясно, хотя лично мне не было ясно ничего, мы уходили к Белому дому, и моя не верящая в Бога мама крестила наши спины. У стен отчаявшейся демократии люди-муравьи тащили сквозь толпу носилки, и в эти носилки такие же муравьи складывали молоко, хлеб, яблоки для защитников Белого дома.
В полдень меня ждали в парткоме ТАСС (я тогда работал корреспондентом агентства в Чехословакии, а в Москве был в отпуске). На подходе увидел, как от здания на Тверском бульваре уходили БТРы, проторчавшие здесь двое суток.
Секр
