Фото: AP / TASS

По сравнению с тем, что происходило в школах красного Наркомпроса и белых правительств в Гражданскую войну, августовский путч 1991-го, отразившийся в зеркале ведомства образования, может показаться событием незначительным, не заслуживающим исторического внимания. Однако, будучи очевидцами, более того, непосредственными участниками события, мы считаем, что это примечательный факт истории образования. Происходившее тогда еще раз подтверждает странную закономерность русской истории, свидетельствующей о том, что всплески общественного интереса к образованию, глубокие школьные реформы происходят в России, как правило, накануне социальных потрясений и катаклизмов.

В самом деле перед августом 1991 года и последовавшим затем распадом СССР несколько лет шла уникальная “школьная перестройка снизу”. А за год до путча, в 1990-м, с приходом в Министерство образования РСФСР нового министра и молодых реформаторов, реформа снизу начала соединяться с “образовательной реформой сверху”.

И тут грянул август… Я оказался тогда в центре событий, а теперь, спустя годы, решил рассказать о том, что происходило в те дни в Министерстве образования. Я постарался соединить личные воспоминания с объективной хроникой. У нее тоже, конечно, есть авторы, но изложенную в то время в газете последовательность событий сегодня воспринимаешь как документ эпохи. Странный документ странной истории…

Утром 19-го я проснулся спокойным. Работало радио. Диктор вещал мрачным голосом: “В связи с резко ухудшившимся состоянием здоровья президента СССР… Чрезвычайная ситуация… ГКЧП…”

Сначала подумал: шутка, розыгрыш. Настолько звучало дико. Мы уже жили в другом времени, с другой лексикой… Но чем больше вслушивался в этот на всю страну бред, тем становилось яснее — нет, не розыгрыш.

“Надо ехать,” — сказал я женщине, которая готовила завтрак на кухне. “Куда?” — спросила она. Я и сам не знал. “Я не хочу этого слышать,” — сказала она и выключила радио. — “Я просто хочу жить и не хочу ничего больше знать и слышать…” — “Ты что,” — сказал я, — “не понимаешь, что произошло? Это переворот”.

Смутно помню Москву, лица людей на эскалаторе в метро в то утро. Кажется, они были молчаливы и хмуры. У “Тургеневской” открывались ларьки. Немало людей, которые — что бы ни случилось — продолжают жить по-прежнему, своей частной жизнью. Я не осуждаю, просто констатирую: чем бы ни дышала История, быт для них не переходит в бытие…

Я вошел в здание Министерства образования на Чистых прудах, в вестибюле не было ни души, даже на вахте, и поднялся по лестнице на второй этаж к тяжелой двери с надписью: “министр…”. Помощник кивнул: “Там…”

В огромном кабинете наркома Луначарского за длинным столом сидели мои товарищи. В то утро, кажется, их было трое, обычно я звал их Эдиком, Володей и Женей. Министр образования России Эдуард Дмитриевич Днепров и двое ближайших замов: Владимир Борисович Новичков и Евгений Борисович Куркин. Да, кажется, больше из аппарата никого не было. Остальные появились позже (а иные не появились, пока ситуация не прояснилась).

“Что будем делать?” — спросил я. Друзья пожали плечами: “А что ты предлагаешь?” — “Предлагаю организовать подпольное агентство, печатать листовки, газеты,” — сказал я неожиданно для самого себя.

В министерстве имелись типография, ротапринт, источники связи — возникшую саму собой идею можно было реализовать.

“А что, отличная мысль,” — откликнулся Днепров. — “Давай, организовывай. Обеспечьте всем, что понадобится (это уже замам), а я в Белый дом”.

Министр образования России Эдуард Днепров. Фото: hse.ru.

Мне открыли кабинет бывшего замминистра образования Жени Сабурова, ставшего недавно министром экономики, и я принялся за дело.

Интересно — вдруг, в одночасье стать кем-то. Ответственность. Возможности. Большой кабинет, большой письменный стол с приставленным к нему рабочим столом для заседаний — буквой “г”, несколько телефонов, один “с гербом” (правительственная связь), предбанник для секретарши…

Я сел за стол, посмотрел, что в ящиках (обнаружил хороший табак и трубки бывшего замминистра Сабурова, подумал, надо ему трубки вернуть). Задвинул ящики обратно. Посмотрел на телефоны. И начал работать…

Так начинался этот день, который я описал спустя много лет. По горячим следам он запечатлен в хронике событий. Хроника сопротивления

“Учительская газета”, № 34–35, 20 августа — 3 сентября 1991 г.

“…В военных билетах есть мобилизационное предписание в чрезвычайных обстоятельствах явиться по адресу. Мы были призваны: Чистые пруды, дом 6 (Министерство образования России).

19 августа. Понедельник, утро

В кабинете Днепрова собрались несколько человек: заместители министра и советники. Обсуждается вопрос: что делать в сложившейся ситуации? Ясно, что произошел переворот. Единогласно решено — наша позиция неповиновение и посильная активная борьба. Состояние у всех одинаковое — шок. Полагаем, что это серьезно и как минимум возможна гражданская война. Днепров подписывает первую телеграмму:

“В связи с критическим положением в стране руководителям органов управления образованием оставаться на своих местах и обеспечивать безопасность детей, нормальную жизнедеятельность системы образования в соответствии с Декларацией о суверенитете РСФСР и законами РСФСР”.

В ходе обсуждения выясняется, что главное в условиях, когда, возможно, будут закрыты газеты, типографии, — информация. Необходимо донести до людей живое слово. Сотрудники министерства звонят в “Демократическую Россию”, “Известия”, “Столицу”, всем, кого знали прежде, с кем вместе работали. И понимают их с полуслова.

Через “Нью-Йорк таймс” психолог Владимир Зинченко обращается к интеллигенции Запада…

Встревоженные москвичи читают воззвание ГКЧП, расклеенное на улицах города. Фото: Александр Поляков.

День

Звонок из Госкомпечати России и Комитета по средствам массовой информации. Предлагают использовать их полиграфические средства.

Главная проблема сейчас — распространение всей печатной продукции. Многие учителя, работники руно согласны распространять оперативную информацию по своим районам: на автобусных и троллейбусных остановках, на киноафишах…

Получены первые известия из Верховного Совета России. По факсу и телетайпу их передают в облоно и институты.

Всё строится на ходу. Куркин “заведует” производством и распространением. Заварыкин через ПТУ связывается с предприятиями. Цирульников собирает людей, редактирует, пишет. Абрамов достает бумагу. И вместе агитируют солдат. Но, по сути, все занимаются всем.

На улице Кедрова в промышленно-коммерческом объединении ЮНРОС вводится строгий пропускной режим: здесь развернут центр связи с Верховным Советом России”.

Вокруг все свои

Моя работа в тот день, первый день путча, заключалась в том, чтобы силами министерства и знакомого народа из разных изданий прорвать изоляцию, тяжелое молчание “Лебединого озера”, которое транслировалось круглые сутки по телевизору. Передавать информацию, сообщать людям правду, объединять их друг с другом.

Кроме глушимой КГБ радиостанции “Эхо Москвы”, на стороне защитников Белого дома тогда ничего не было. Не было еще и созданной позднее Егором Яковлевым “Общей газеты”, так что мы были первым, если не единственным, ведомством, пробовавшим прорвать блокаду. Днепров по-военному назвал эту еще не существующую просветительскую организацию Росинформбюро “Образование”.

Первой я позвонил Ирине Умновой, ответственному секретарю “Учительской газеты” (с матвеевских времен у нас были добрые отношения). Ира быстро приехала с сотрудником редакции Анатолием Бернштейном, который легко вошел в курс дела и стал нашим ближайшим помощником.

Потом я позвонил писателю Симону Львовичу Соловейчику, объяснил ситуацию, предложил издать экстренный спецвыпуск газеты для учителей и родителей. Симон Львович обещал подготовить (и сдержал слово — на следующий день позвонил, попросил заехать к нему за газетой)…

А я звонил и звонил — всем, кому мог. Позвонил в “Комсомольскую правду”. Я знал некоторых журналистов “Комсомолки”.