Павел Сюткин — историк русской кухни, исследователь. Ему 60 лет. Вместе с женой Ольгой он много лет изучал историю отечественной гастрономии, писал книги и собирал материалы о том, как менялись русская кухня и быт в разные исторические эпохи. Теперь часть собственной истории Сюткин пишет уже из Бутырки.

В октябре 2024 года против него возбудили уголовное дело о распространении «фейков» о российской армии. Поводом для преследования стали публикации Сюткина о происходящем в стране. После предъявления обвинения историк записал видеообращение, в котором сказал, что любой честный писатель, журналист и историк должен быть готов к тюрьме.

Месяц назад суд приговорил Сюткина к шести годам колонии общего режима. Сторона защиты настаивала, что в его публикациях и высказываниях не было состава преступления.

До ареста Сюткин занимался историей русской кухни и написал несколько книг на эту тему. Находясь в Бутырке, он продолжает писать. Теперь уже документальный роман о двух русских кулинарах 1920–1930-х годов, Пелагее Александровой-Игнатьевой и Николае Ковалеве. В текст постепенно вошли и страницы о собственной жизни за решеткой.

Сюткин говорит, что заключение не заставило его отказаться от своих взглядов. Напротив, за время в СИЗО он стал еще более убежден в том, о чем говорил на свободе. Среди его сокамерников — люди самых разных профессий и судеб, и их рассказы, по его словам, сильно отличаются от телевизионной картины происходящего.

При этом тюрьма для него стала еще и пространством для чтения и работы. В Бутырке он перечитывает Шаламова и Солженицына, читает современные романы, одно время вел занятия по английскому. Даже тюремная еда становится для историка русской кухни отдельным предметом наблюдения: Сюткин сравнивает рацион заключенных с кухней обществ, переживающих дефицит и социальные катастрофы.

Самым тяжелым в заключении он называет разлуку с близкими. Его жена Ольга остается для него не только главным ориентиром на свободе, но и «соавтором» прежней жизни и работы. Она продолжает заниматься исследованиями, присылает ему рецензии на свою книгу, советуется по рабочим вопросам и помогает расшифровывать написанный им в Бутырке от руки роман.

Сюткин оказался в тюрьме за свои слова о происходящем. Теперь он рассказывает в нашей рубрике «Письмо со шконки» о тюремной жизни тем же спокойным, подробным языком с вниманием к деталям, которым он много лет рассказывал об истории России.

Павел Сюткин, благодарю за добрые слова. Для меня здесь очень важно понимать, что люди на свободе тебя помнят и разделяют твои мысли. С удовольствием отвечу на ваши вопросы. Я отчасти объединил некоторые из них.

Вы говорили после предъявления обвинения, что любой честный писатель, журналист и историк должен быть готов к тюрьме. Как вы сами сейчас воспринимаете эти слова? Изменилось ли что-то в вашем отношении к произошедшему за время заключения?

Могу четко сказать: я стал гораздо более убежденным в том, о чем говорил и писал на свободе. Тюрьму ведь не случайно называют срезом общества. Здесь рядом со мной сидят и курьеры, и министры, и солдаты, и генералы. И как же их рассказы отличаются от бравых и победных сюжетов на ТВ. Общение с ними лишь подтверждает то, что режим ведет страну в тупик. А возмущение в народе возрастает. Не сомневаюсь, это прекрасно осознает и сама власть. Не случайно уже чуть ли не каждый месяц Совбез РФ проводит заседания об «угрозах общественной безопасности». Просто они там под этой безопасностью видят свое бесконечное и бесконтрольное правление. Уверен, что у миллионов россиян по этому поводу другое мнение. В чем я убежден, общаясь с самыми разными людьми, получая сотни писем с воли. Так это в какой-то степени тюрьма полна для привидения в порядок мыслей.

Как историк могу сказать, что провальная *** всегда и везде вызывала революцию или, по крайней мере, резкие изменения. Лишь в воспаленном воображении пропагандистов [из-за цензурных ограничений мы не можем опубликовать данный отрывок]. Другое дело, образуется ли в результате этих изменений «прекрасная Россия будущего», о которой мечтал самый известный наш политзаключенный? Полагаю, что далеко не сразу. Но в любом случае эта новая Россия уже не будет нынешним болотом, не имеющим даже образа будущего.

Удается ли вам читать и писать? Есть ли книги, которые особенно помогают сейчас? Может быть, продолжаете что-то записывать, исследовать, работать над будущими текстами?

Вы удивитесь, но тюрьма — еще и место свободы. Это просто игра слов — в том смысле, что нормальный человек может чувствовать себя свободным и за решеткой. Нет-нет, этот парадокс имеет и вполне материальную основу.

До сих пор в тюремной библиотеке Бутырки можно найти, к примеру, книги Бориса Акунина*. Запрещенные на свободе и изъятые из всех книгохранилищ и сайтов. Они выдаются заключенным. То же касается и других авторов, признанных сегодня врагами народа. Или как там это называется на путинском новоязе?

Чтение действительно скрашивает жизнь здесь. Я читаю больше, чем на воле. И снова погружаюсь в мир «Колымских рассказов» Шаламова, «В круге первом» Солженицына и даже современных романов Евгения Водолазкина («Лавр», «Авиатор») или Гузель Яхиной («Зулейха открывает глаза»). И хотя читать про тюрьму и лагеря, находясь самому в заключении, весьма затейливый мазохизм, какие-то новые краски в этом находишь. Скажем, сижу я сейчас недалеко от памятной 75-й камеры, где в 1946 году известный наш генетик Николай Тимофеев-Ресовский (опять же читайте повесть «Зубр» Даниила Гранина) устраивал коллоквиумы среди заключенных профессоров и инженеров. Александр Исаевич подробно описывал их в «Архипелаге ГУЛАГ», ему самому довелось делать там доклад. Сразу после утренней баланды, у левого окна камеры, где помещались несколько десятков заключенных.

С коллоквиумами у нас тут не очень выходит. Одно время я несколько месяцев вел занятия по английскому языку, но потом сокамерники сменились, разъехались по этапам, а молодежь больше смотрит МузТВ. Вообще же в тюрьме главное — находить постоянное занятие. Поскольку безделье просто разрушает. У меня за прошедший год родился целый документальный роман. Я начал собирать материал для него еще на свободе. Ну а за решеткой полностью ушел в беллетристику. В центре повествования судьбы двух русских кулинаров 1920–1930-х годов Пелагеи Александровой-Игнатьевой и Николая Ковалева. И хотя они не были знакомы друг с другом, оба сполна хлебнули «радостей» тех лет — голода и разбитых надежд, стукачества и угрозы стать «врагами народа», удач, поражений и даже тюрьмы. Мы с Ольгой собрали уникальные сведения о них, встретились с родственниками, коллегами и учениками. А после того, как я оказался в Бутырке, в роман органично легли страницы и о моих тюремных приключениях, и о том, что им предшествовало. Я ведь тоже в какой-то степени кулинар. Сегодняшние параллели со «славным прошлым» получили яркую основу общих судеб и характеров.

А моя жена Ольга, сейчас как Софья Андреевна Толстая, расшифровывает мои каракули (никогда не писал столько от руки) и приводит их в должный вид для издательства.

Вы много лет занимались историей русской кухни. Как это ощущается теперь, когда вы сами находитесь в совершенно другой системе питания и быта? Что думаете о тюремной еде как историк кухни? Есть ли какое-нибудь блюдо или продукт, по которому особенно скучаете?

Ваш вопрос удачно продолжает предыдущий о чтении книг. Независимо от характера издания некоторые сцены вызывают непременное оживление у местной аудитории. И это совсем не то, что вы подумали, не про любовь к еде. Ведь самая искренняя любовь, как говорил классик, — это любовь к еде. Вот о ней-то здесь читать любят. Я и сам не избежал такого увлечения, — взгляд невольно выхватывает кулинарные названия, блюда, деликатесы на книжных страницах. Впрочем, гораздо более подходящим к тюремным реалиям мне показалось описание российского будущего в «Москве 2042» Владимира Войновича.

Действительно, вряд ли можно найти что-то более противное, чем тюремное питание. Правозащитники как-то подсчитывали, что на питание заключенного в России в день тратится примерно столько же, сколько идет на прокорм енота в зоопарке. Мой опыт говорит о том, что цифры эти изрядно завышены.

Глядя на довольных и гладких енотов, я не могу даже предположить, как бы те выглядели, питаясь из общего тюремного бачка. Вечно слипшиеся макароны, супы без вкуса и запаха. Зато очень пахучая жареная мойва.

Даже примитивный салат из рубленой капусты попадает на стол заключенных хорошо если раз в несколько недель. Неудивительно, что среди арестантов дав