Доставка папок с документами по Шахтинскому делу на процесс. Фото: общественное достояние. 18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ИНТЕРНЕТ-ИЗДАНИЕ “НОВАЯ ГАЗЕТА” ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ИНТЕРНЕТ-ИЗДАНИЕ “НОВАЯ ГАЗЕТА”

Удивительней всего законы были. Уголовный кодекс брали в руки осторожно, потому что при нажиме брызгал кровью. На его страницах смерть встречалась намного чаще, чем в балладах… Борис Слуцкий. “Странности”. 1969 год.

В УК 1926 года насчитывалось 35 статей, предусматривающих в качестве наказания смертную казнь. Практически эти статьи охватывали все стороны жизни советского человека, каждая из них применялась расширительно, “по аналогии”, произвольно, в зависимости от сиюминутной потребности в репрессиях или настроения следователя. Применяли статьи, как правило, люди безграмотные, но при этом своекорыстные и жестокие. Хотя попадались и интеллектуалы. УК РСФСР. Фото: Аукционный дом Литфонда.

В первых строках Кодекса значилось: “Общественно-опасным признается всякое действие или бездействие, направленное против Советского строя или нарушающее правопорядок, установленный Рабоче-Крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени”. Это было особенно удобно – “назначить” общественно-опасным “всякое действие или бездействие”, лишь бы оно было “против”. Так и поступали. Капот Левензона. Еще в мае 1922 года в письме наркому Курскому Ленин потребовал узаконить террор, и так раздольно гулявший по огромной стране безо всякого закона. Ленин писал: “В дополнение к нашей беседе посылаю Вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса… открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы. Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас”. Через четыре года, в новом Кодексе, ясности поубавилось: террор, конечно же, узаконен был, но не “принципиально”, а с фальшью и прикрасами. Варлам Шаламов. Источник: википедия.

Огромный специалист по практическому применению кодексов, писатель Варлам Шаламов делится на себе проверенным наблюдением: “Кроме пятьдесят восьмой статьи, большое количество заключенных было осуждено по особой статье – сто девяносто второй. Эта сто девяносто вторая статья, вовсе не замеченная в мирное время, пышным цветом расцвела с первым выстрелом пушек, с первым разрывом бомб и стрельбой автоматов. Сто девяносто вторая статья в это время поспешно обрастала, как и всякая порядочная статья в такой ситуации, дополнениями, примечаниями, пунктами и параграфами. Появились мгновенно сто девяносто вторая “а”, “б”, “в”, “г”, “д” – пока не был исчерпан весь алфавит. Каждая буква этого грозного алфавита обросла частями и параграфами. Так – сто девяносто вторая “а”, часть первая, параграф второй. Каждый параграф оброс примечаниями, и скромная с виду сто девяносто вторая статья раздулась, как паук, и напоминала дремучий лес своим чертежом. Никакой параграф, часть, пункт, буква не карал менее пятнадцати лет и не освобождал от работы. Работа – это главное, о чем заботились законодатели”. В Кодексе же 1926 года 192-я статья выглядела так: “Нарушение обязательных постановлений местных органов власти, издаваемых ими в пределах установленной законом компетенции, а равно постановлений, приказов и инструкций отдельных ведомств, издаваемых по уполномочиям законодательных органов, если в них специально оговорено право на установление административных взысканий предупреждение или исправительно-трудовые работы на срок до одного месяца или штраф до ста рублей, налагаемые в административном порядке”. Вроде бы совершенно безобидная статья – 192-я! Что уж говорить о 58-й.

У большевиков отношение к насилию и массовому террору как его разновидности определялось прежде всего прагматическими задачами. Вопрос о количестве возможных жертв был вопросом не морали (“морально всё, что служит делу революции”), а всего лишь цены, которую необходимо заплатить за конкретную цель. Чем выше поставленная цель, тем больше жертв она может потребовать от исполнителей. Ясно, что с этой точки зрения сталинская диктатура и ее методы мало чем отличались от всякой другой. В начале своей советской карьеры, выступая обвинителем по чисто уголовным делам, Андрей Януарьевич Вышинский “делал себе имя”, беспощадно борясь со злоупотреблениями мелких и средних чиновников. Однажды в суде выяснилось, что у подсудимого Левензона самое надежное алиби: в момент, к которому относилась инкриминированная ему дача взятки, он сидел в тюрьме по другому делу. Казалось бы, прокурору здесь в самый раз отказаться от обвинения. Но не таков был Вышинский. По его мнению, если Левензон не имел возможности дать взятку лично, то вполне мог склонить к этому свою жену.

В деле нет ничего, указывающего на переговоры супругов Левензон об этом. Ну и что! “В этом отношении очень характерен эпизод с Боннель, получившей в тюрьму капот. В капоте был карман, в карман вшивается письмо. Письмо получается и идет обратно такой же почтой в другом капоте, который изображает почтовый баул, и переписка осуществляется самым энергичным образом. Очевидно, у Левензона тоже был “капот”, был там карман, в который было вшито письмо. При этих условиях подготовка могла идти путем переписки”. Этим остроумным рассуждениям присущ один – впрочем, существенный – недостаток. Ведь из того, что заключенная Боннель вела переписку с помощью капота, отнюдь не следует, что подобную переписку вел и Левензон, ничего общего с Боннель не имевший. Ни перехваченных писем Левензона, ни показаний на сей счет в деле не было. Тем не менее Вышинский потребовал признать Левензона виновным в даче взятки и приговорить к расстрелу.

Спустя много лет Вышинский привел свое выступление против Левензона как поучительный пример “применения индукции в практике советского процесса”. При этом он умолчал, что в 1924 году суд пренебрег этой мудреной “индукцией”, оправдал Левензона, признав его невиновным. Но кто обращает внимание на подобные мелочи… Вообще-то Вышинский тогда старался