Ксения Петрова, российский биолог из Медицинской школы Гарварда, была задержана в феврале 2025 года, когда возвращалась в Соединенные Штаты из рабочей поездки во Францию. Её обвинили в контрабанде за попытку ввоза в страну эмбрионов лягушек для исследований и поместили в федеральную тюрьму. Дело Петровой привлекло широкий интерес и возмущение научного сообщества. 4 ноября суд прекратил дело после того, как прокуроры сняли обвинения, сославшись на «оценку приоритетов и ресурсов офиса». Петрова, которая открыто выступала против войны России в Украине, теперь ищет политического убежища в Соединенных Штатах.
— Поздравления в порядке? Все обвинения — как по контрабанде, так и в даче ложных показаний — сняты?
— Да, все сняты. Хотя мне еще не удалось поговорить с моими замечательными адвокатами, поэтому я не полностью понимаю юридические детали.
— Ваше дело длилось полтора года. Получается, что в течение всего этого времени над вами висела угроза 20-летнего тюремного заключения?
— Ну, конечно, мы никогда не ожидали 20 лет. Мы думали об разных вариантах развития событий, но, как сказал мой адвокат, маловероятно, что меня приговорят к какому-либо сроку. Даже если бы суд признал, что имелась контрабанда, это всё равно был бы незначительный инцидент.
— Все равно, обвинение кажется довольно несоразмерным, как и вся прокуратура. Вы чувствовали, что они слишком сурово действовали в отношении вас?
— Да, я почувствовала. Казалось, что прокуроры и правительство ведут себя совершенно неразумно. Но у меня были два абсолютно замечательных адвоката, которые казались мне рыцарями, сражающимися за добро против зла.
Скоро на судебных заседаниях стало очевидно, что судьи были очень скептичны к позиции прокурора. Каждое решение принималось в мою пользу. Так что я чувствовала себя защищённой демократией и надеялась, что справедливость восторжествует.
Год назад прокуроры сделали мне предложение: они снимут дело, но я буду депортирована. И все говорили: «Зачем подвергать себя суду здесь? Вы, вероятно, лучше уйдете и останетесь в стороне». Но я была так уверена в себе! Мы победим. Я не хочу никуда уезжать. Я остаюсь. Моя лаборатория здесь, моя работа здесь, моя жизнь здесь.
— Я правильно понимаю, что прокуроры в конечном итоге сами сняли обвинения? С тем странным объяснением, что у них не хватало ресурсов продолжать преследование?
— Да, [их объяснение заключалось в том], что у них есть более важные дела.
— Что произошло? Какой был поворотный момент? Испугала ли их реклама?
— Последнее судебное решение, вероятно, сыграло свою роль. Весной один из моих адвокатов подал жалобу или прошение — я не знаю точного термина — утверждая, что моя работа была местью. В основном они преследовали меня, потому что хотели отомстить: в то время была кампания против Гарварда. На этом основании мой адвокат хотел запросить расследование и получить дополнительные документы. Переписка, например, касательно того, как началось дело, почему и кто его инициировал.
Суд встал на мою сторону и согласился, что, да, очень подозрительно, что они вдруг выдвинули уголовные обвинения против меня после того, как я провела два месяца в иммиграционном задержании. Они [прокуроры] были обязаны предоставить нам эти документы. И, возможно, они испугались и решили, что будет лучше прекратить дело. Возможно, там действительно было что-то, что позволило бы суду обнаружить, что прокуратура действовала с мотивом мести.
Когда вас арестовали, еще не было обвинения в контрабанде?
— Все это было так абсурдно! Сначала просто аннулировали мою визу в аэропорту. Сказали: «Теперь вы можете лететь обратно во Францию». Я ответила: «Хорошо». Затем спросили: «Вы боитесь, что вас экстрадируют в Россию?» Я ответила: «Да, боюсь. Меня один раз арестовали, и я не хочу сталкиваться с уголовными обвинениями».
С этого момента у меня не было абсолютно никакого контроля над ситуацией. Меня поместили в камеру задержания в аэропорту, а на следующий день перевели в местную тюрьму в соседнем штате Вермонт. На протяжении недели я не имела ни малейшего представления о том, что происходит.
Мне сказали, что меня собираются передать в ICE [Управление иммиграции и таможенного контроля США]. Я не знала, что такое ICE. Я уехала во Францию до инаугурации [Трампа], не читала новости и не знала, что началась кампания против иммигрантов. Потом мой первый адвокат нашел меня в этой тюрьме ICE.
— Одно из обвинений против вас заключалось в даче ложных показаний — якобы вы пытались скрыть факт, что перевозите биологические материалы. Это вообще возможно? Не так, чтобы вы прятали этих лягушек в кармане, правильно?
— На самом деле все это было невероятно глупо. Мой рейс из Франции был утром, и мне еще нужно было заехать в лабораторию, чтобы забрать образцы. Я постоянно спешила, делала все в последний момент. Я разделила образцы на две партии: одна была в коробке, которую я держала при себе, а другая — в багаже.
Я приехала в Бостон совершенно разрушенной: у меня был джетлаг. И когда меня спросили на паспортном контроле, есть ли что-то подозрительное в моем багаже, я каким-то образом забыла про вторую партию. Я ответила: «Нет-нет». И потом вдруг вспомнила: «О боже!» Я объяснила, что забыла, и мужчина, похоже, понял. Но все равно это было очень глупо.
Мы пошли проверять мой багаж. Они начали вынимать все мои образцы, осматривать их и задавать вопросы. Я объясняла: «Это такие-то лягушки, это — другие». Ну, на самом деле это даже не лягушки — это были очень маленькие эмбрионы лягушек. Они вовсе не были живыми. Это были образцы, подготовленные для исследования под микроскопом. Не так, чтобы я бродила с живыми лягушками, которые могли бы убежать.
Я все объяснила, и мужчина сказал: «Мы, вероятно, будем удерживать ваши образцы, но вы скоро вернетесь домой». Они задали пару вопросов — откуда я и в каком учреждении работаю. А потом пришла какая-то женщина и начала вести со мной разговор совершенно другим тоном.
Она сразу же забрала мой телефон и начала пролистывать его. Она снова допросила меня, намного более агрессивно. Она спросила: «Где вы работали в России?» Она уточнила каждое место, которое я посетила во время поездки во Францию, с кем встречалась, каких друзей из России видела. А после мне сказали, что моя виза была аннулирована. Видимо, мне просто не повезло, что она была на дежурстве в аэропорту.
— Эта женщина была из ICE?
— Из CBP [Служба таможенного и пограничного контроля США].
— Имела ли она право аннулировать вашу визу?
— В августе этого года суд постановил, что аннулирование моей визы было незаконным. У этой женщины не было оснований это делать.
— Как прошли те три месяца в иммиграционном задержании?
— По сути, это то же самое, что тюрьма, только вместо маленьких камер на несколько человек — огромное помещение с огромным количеством двухъярусных кроватей, стоящих очень близко друг к другу. Туалет и несколько душей находятся в том же помещении. Ты проводишь там весь день. Нам, должно было, давать час на улице каждый день, но это не всегда было так.
На стене два телевизора — один на испанском, потому что там так много испаноязычных иммигрантов. Они работают на полной громкости. Также есть стол, за которым можно сидеть, если удастся занять место. Постоянный шум и суматоха — некоторые любят петь, некоторые молиться. И всегда холодно, а еда ужасная — просто невыносимая.
Через три месяца меня перевели из иммиграционного задержания в тюрьму. И это была обычная американская тюрьма.
Центр задержания казался мне огромным детским садом, потому что ни один из задержанных иммигрантов не совершал преступлений. Они были спокойными и веселыми и всегда пытались украсить все вокруг себя: делали бумажные цветы и поделки. Охранники все это срывали и говорили, что это нельзя. Но они продолжали делать все равно. Тюрьма стала абсолютным шоком. Большинство арестованных были замешаны в наркоторговле. Это было очень тяжелое время.
— У вас был контакт с внешним миром?
— Да, был телефон, но звонки были очень дорогими. Кто-то на улице должен был положить деньги на ваш счет. Звонки имели лимит по времени. В конце голос женщины говорил: «У вас осталось три минуты», «У вас осталась одна минута», а потом связь обрывалась.
Сначала мой адвокат и я не знали, стоит ли нам искать много публичности относительно моего ареста. Мы действительно надеялись, что меня освободят, и слишком много внимания со стороны СМИ может помешать этому.
Но мне дважды отказали в освобождении, с шаблонными утверждениями, что я представляю собой риск побега.
— Я читала, что ваши собственные сообщения о ввозе эмбрионов использовались как доказательства в вашем уголовном деле. Вы не были уверены, нужно ли разрешение? Или ваш научный руководитель, Леон Пешкин, попросил вас пойти на риск?
— Я все еще не уверена, нужно ли разрешение. Никто никогда не переживал за подобные образцы. Обычно на них никто не обращает внимания.
— Зачем ввозить их из Франции? Разве их нет в Америке?
— У нас в Америке точно такие же лягушки. Один и тот же вид. Но я просто вдруг жадно захотела. Мы получили действительно хорошие образцы [в лаборатории во Франции]. Мы потратили две недели на то, чтобы работать невероятно усердно, и я думала, что смогу сэкономить время. Я думала, что вернусь, сразу поставлю их под микроскоп и посмотрю.
Это были очень маленькие эмбрионы, которые были уже подготовлены — яички лягушек, если говорить простым языком. Их нарезали на очень тонкие срезы и смонтировали на специальных стеклянных слайдах. Некоторые другие были частично подготовлены и находились в парафине.
Проект, над которым мы работали, касался эмбрионального развития. Лягушки потрясающие. Наверное, немногие знают это, но они являются очень хорошей моделью для изучения эмбриологии, поскольку их развитие происходит полностью вне тела, и их очень легко манипулировать. Множество открытий в биологии было сделано с использованием эмбрионов лягушек.
Я никогда раньше не работала с лягушками до Гарварда. Когда я впервые увидела их, я подумала: «Боже мой, если бы мне это показали в школе, мне бы так понравилась биология!» Это просто невероятное чудо — быть в состоянии наблюдать, как жизнь развивается на каждом этапе через маленький микроскоп.
— Упоминали ли вашего научного руководителя в ходе расследования? Его допросили?
— Он собирался быть свидетелем в моем деле. Но, думаю, он поступил неправильно. Он очень испугался, хотя был всего лишь свидетелем. Он покинул страну и сказал, что не хочет свидетельствовать по состоянию здоровья.
Это, вероятно, был самый страшный момент, потому что уголовное дело было совершенно абсурдным и нелепым. И все же по какой-то причине свидетели убегали.
— Гарвард поддерживал вас?
— О, очень даже. Он покрывает все мои гонорары адвоката — я никогда не смогла бы позволить себе его самого. Все были так отзывчивы. Они свидетельствовали о том, что я хороший человек, и говорили, что меня следует освободить.
Поддержка была просто невероятной. Члены Конгресса стояли за меня, так же как лауреаты Нобелевской премии Пол Нерс и Мартин Чалфи. Множество великих ученых поддержали меня как публично, так и частным образом. Брюс Албертс поддержал меня, а позже он прислал мне подписанную копию своей замечательной книги «Молекулярная биология клетки». Кит Ямамото, Ник Лейн. Майкл Уэст выступил в моей защиту в суде, так же как и Марк Киршнер, глава нашей лаборатории.
Конечно, они не знают меня лично. И, конечно, я совсем не заслуживаю всего этого. Но они выступили за меня — просто чтобы защитить демократию, выразить протест в абсурдном деле против иммигранта, который на самом деле не совершал никакого преступления. Я просто не задекларировала некоторые биологические образцы.
Я все еще не могу справиться с количеством сообщений, потому что мне нужно работать. Так много людей написали мне, чтобы поздравить: учителя из школы, коллеги с предыдущих мест работы. Мне нужно ответить всем, а это занимает много времени.
— Я заметила, что даже российские государственные СМИ в основном были на вашей стороне, несмотря на ваше противостояние войне. Даже Совет по правам человека Путина. Связывалась ли с вами посольство или пыталось помочь?
— Один раз был какой-то контакт. Сказали, что готовы предложить любую поддержку, которую могут. Что касается российских СМИ, мне казалось, что narrative в основном сводился к тому: она сбежала в Америку, и смотри, что с людьми там делают.
— Как вы оказались в Гарварде в первую очередь?
— Я — биоинформатик. Грубо говоря, это означает использование математических или вычислительных методов для изучения биологических данных. Когда началась война, я заканчивала магистратуру в Московском институте физики и технологии и поняла, что совершенно не хочу оставаться в России. Однако до этого я и не думала, что когда-то уеду из страны. Я не рассматривала это как часть своей карьеры. Когда началась война, я поняла, что [жить в России] совершенно невозможно и мне нужно что-то сделать. Поэтому я начала искать работу или позицию в аспирантуре.
Таким образом, я нашла Леона. Если бы не он, у меня не было бы шансов. У меня почти не было публикаций, только одна или две [статьи]. В этом смысле я была невероятно удачливой. Я не являюсь выдающимся ученым. Надеюсь, что когда-нибудь стану чуть лучше, но я еще не там.
— Извините, мне надо спросить. Я нашла ваше резюме онлайн для работы уборщицей. Наука в России действительно в таком плохом состоянии?
— Это очень смешно. Я просто обожаю оперу. По какой-то причине в один прекрасный день мне подумалось, а что если есть работа уборщицей в Большом театре? Я могла бы работать там и слушать оперу…
На самом деле я получила очень хорошее образование в России — благодаря своим родителям и советскому наследию в Московском институте физики и технологии [Петрова училась в школе биологической и медицинской физики]. У меня была отличная подготовка. Но после окончания учебы я все же пыталась найти себя и не могла понять, чем заняться. Думаю, наука в России сейчас в трудном положении.
— Скучаете ли вы по России?
— Ужасно скучаю. Я очень, очень люблю Россию и действительно надеюсь, что режим изменится, чтобы я смогла вернуться.
Когда мне сделали предложение поехать в Гарвард, я была в шоке. Я думала, что Гарвард — это что-то божественное, как будто на горе Олимп, где каждый абсолютно гений, и я туда приеду и буду совершенно не на своем месте. И все равно меня сразу уволят. Но оказалось, что моя школа, специализировавшаяся на математике и физике — обычная школа, на самом деле, была такой хорошей, что я не чувствовала себя здесь не на месте. И это гордость для меня.
— Вы вернулись к своей исследовательской работе в Гарварде после освобождения?
— Сейчас я занимаюсь совершенно другим. После выхода из тюрьмы я еще шесть месяцев не могла работать. Моя виза еще не была восстановлена — даже несмотря на то, что суд признал её аннулирование незаконным, вопросы иммиграции решаются другими людьми и агентствами, которые более строго контролируются правительством.
— Так у вас сейчас нет визы?
— Нет. Поэтому мы так боялись, что после того, как суд приказал о моем освобождении, ICE снова придет, схватит меня и вернёт обратно в задержание. Судья сказала, что запрещает ICE прикасаться ко мне. Но дело завершено, и теперь я даже не знаю, есть ли у меня защита.
Я подала заявку на политическое убежище и жду финального заседания. Мой бывший шеф покинул Гарвард, и теперь он открывает лабораторию где-то еще. Но я осталась. Как только я снова получила разрешение на работу, меня снова наняли в ту же лабораторию, в которой я была раньше. И я только что подключилась к проектам своих коллег.
Больше всего меня сейчас интересует изучение старения и увеличение продолжительности жизни — особенно увеличение времени, которое люди остаются здоровыми. Это то, что называется «периодом здоровья» — те годы, когда человек сохраняет здоровье.
Я хочу стать настоящим ученым, чтобы наконец оправдать всё внимание и всю помощь, которую я получила, всю невероятную поддержку, которую испытала со всего мира. Я чувствую, как люди объединились вокруг меня и защитили меня, и в конце концов это сработало. В эти дни, полагаю, ты обычно не ожидаешь счастливого окончания. Но в этот раз я его получила.