Алексей Киселев, последний главный редактор нон-фикшн издательства Individuum, дает свое первое интервью после его закрытия: аресты коллег, цензура и боты, которые проверяют книги на «экстремизм».

12 ноября издательская группа Эксмо объявила о запуске нового издательства, Тропы. В его ближайшие планы входит публикация книг, которые не были выпущены ранее в рамках проекта Индивидуум. Как и его предшественник, Тропы планирует специализироваться на нехудожественной литературе. Индивидуум, основанный в 2015 году как независимое издательство и купленный Эксмо в 2023 году, закрылся в сентябре, сразу после того как его сотрудники по делу “публикаторов” получили приговоры в виде условных четырехлетних сроков заключения. Последним главным редактором был Алексей Киселев, театральный критик и куратор. Киселев рассказал Meduza о том, как Индивидуум работал в условиях военной цензуры, как изменились его отношения с Эксмо после начала уголовного расследования и почему чтение обработок ИИ стало частью его работы.

— Вы живете в Ереване. Вы наведываетесь в Россию?
— Нет, я больше не возвращаюсь. Как только началось так называемое дело публикаторов, стало очевидно, что если ты занимаешься публичной деятельностью и делишься информацией, любая поездка в Россию крайне небезопасна.

В мае 2025 года в России были задержаны три человека, связанных с Индивидуумом и Попкорн Книгс: бывший директор по продажам Попкорн Книгс Павел Иванов, исполнительный директор Индивидуум Дмитрий Протопопов и Артем Вахляев, который управлял складом, принадлежащим обоим издательствам. Им предъявили обвинения в “экстремизме” за публикацию queer-литературы. В СМИ чаще всего упоминалась книга-бестселлер Попкорн Книгс «Лето в пионерском галстуке», рассказывающая о двух подростках, влюбившихся друг в друга. В 2026 году все трое обвиняемых получили условные четырехлетние сроки после заключения сделок с следствием и дачи свидетельских показаний против руководителей Эксмо. Издательская группа, купившая оба издательства в 2023 году, немедленно закрыла Попкорн Книгс после начала расследования и Индивидуум в сентябре 2026 года.

— У вас была информация о том, что правоохранительные органы интересуются вами лично?
— Нет, я просто общался с юристами, и они посоветовали мне не возвращаться, если это не абсолютно необходимо.

— Переходим сразу к самому важному вопросу: Почему закрылся Индивидуум?
— По тем же причинам, по которым были закрыты Гоголь-центр, Новая Газета и Попкорн Книгс. Кстати, Попкорн Книгс также прекратил существование без объяснений, как и Индивидуум.

Это не стало для меня удивлением. Я поставил себя на место принимающего решение: Должен ли я сохранять imprint, который регулярно появляется в новостях в связи с делом публикаторов? Насколько это риск для моего бизнеса? Оправдывают ли финансовые результаты эти риски? Книги продаются? Честно говоря, я нахожу все эти вопросы трудными для ответа, потому что у меня совершенно нет делового мышления.

Вы должны понимать, что даже в такой культурной деятельности, как издательство, которая является социально важной и в некотором роде даже святой, большая компания, такая как Эксмо, будет заботиться о цифрах, деньгах и сроках, а не о том, что написано в этих книгах. Люди, принимающие решения о закрытии [издательства], как правило, не читают книги: все их время уходит на стратегические решения, касающиеся денег и сложных соглашений.

Что поддерживает их решения? Мы могли бы спросить об этом одного из руководителей Эксмо напрямую, но мы все видели интервью с [президентом группы, Олегом] Новиковым или публикации [его CEO, Евгения] Капьева: Фразы этих людей больше похожи на охранительные мантры.

Кроме публикации книг, Индивидуум также должен был управлять своими отношениями с руководством Эксмо, и я редко был вовлечен в эту часть работы. Все наше общение было очень формальным. Так что я могу сказать немного о руководителях группы или их мотивах — могу лишь предполагать.

Я вижу наш разрыв с Эксмо как естественное следствие слияния некогда независимого издательства с огромной издательской группой. Изначально Индивидуум выступал своего рода противовесом мейнстриму, как в идеологическом, так и в эстетическом отношениях — а мейнстримом было само Эксмо. В этом смысле, купив Попкорн Книгс и Индивидуум, группа ввела нечто вроде вируса в свое тело. Но поскольку это тело было здоровым и сильным, оно вскоре отторгло вирус.

Индивидуум рассматривал каждую книгу как отдельный проект; каждая была задумана и составлена по-своему. Издательство старало сохранять доступные цены, выбирая недорогие материалы, при этом делая книги привлекательными. Эксмо не может работать таким образом: ему необходимо производить книги большими тиражами по наименьшей возможной цене. О том, о чем книги, как они составлены — просто нет времени задумываться над этими вопросами.

Я не утверждаю, что никто в Эксмо не заботится о качестве. Но, как, вероятно, любая большая компания, группа будет склонна ставить на первое место результат, скорость, эффективность и так далее. Это сделало сохранение Индивидуума в составе Эксмо намного сложнее для обеих сторон.

— Вы говорите, что не занимались общением с руководством. Кто этим занимался?
— В основном Дмитрий Протопопов [директор Индивидуума и обвиняемый по делу публикаторов], который выступал в защиту редакционной группы и издательства.

Когда Эксмо приобрело контрольный пакет акций Индивидуум Принт ООО, владельца Попкорн Книгс и Индивидуума, [в 2023 году], сделка включала memorandum, гарантирующий редакционным командам значительную свободу. Редакционные и кадровые политики, тиражи, маркетинговые стратегии — все это издатели могли решать самостоятельно.

Эксмо купило Попкорн Книгс, когда “Пионерское лето” пользовалось огромной популярностью. Индивидуум появился как часть пакета, потому что оба не продавались отдельно. И я пришел в сам разгар сделки: я присоединился к Индивидууму, когда он все еще работал как независимое издательство, но подписал контракт с Эксмо. Сначала единственное различие между работой в группе и независимостью заключалось в том, что контракты и деньги теперь проходили через Эксмо. Дима был тем, кто следил за соблюдением memorandum.

Затем его забрали: какие-то люди ворвались в его квартиру, ударили его мать по лицу, сбили ее на пол и увели его в неизвестном направлении. С тех пор наступил хаос. Мы не знали, будем ли продолжать работать. Наши отношения с руководством резко изменились. Через шесть месяцев [после начала дела публикаторов] Эксмо настоятельно требовало, чтобы на должность директора была назначена кто-то другой, Ирина Рябцова. Знаете, это похоже на [государственные] театры: иногда труппа рекомендует нового художественного руководителя или управляющего, а иногда Министерство культуры устанавливает одного.

Но с Ириной проблем не было. Она взяла на себя функции общения с руководством. Поэтому, когда я ушел, я не имел никакой беседы с Эксмо — я сказал об этом директору. Никто не спрашивал, почему я ухожу; просто определили даты. Очевидно, решение было взаимным: я подозреваю, что мой уход избавил руководство группы от головной боли. Я думаю, что мои идеи и книги, которые публиковал Индивидуум, не помогали имиджу Эксмо в глазах особенно бдительных стражей закона.

— Итак, вы решили уйти первым, а только потом узнали, что группа закрывает издательство?
— Да, именно. Я написал пост с объявлением о том, что я ухожу из редакционной команды через месяц после разговора с моими коллегами. Еще через месяц мы узнали, что группа решила закрыть Индивидуум перед [выборами в Государственную Думу]. Какое отношение выборы имели к этому — неясно. Я думаю, что это было что-то вроде “после праздников”. Никто из руководителей группы не счел нужным поговорить со мной или с редакционной командой.

К тому времени я почти закончил передачу своих обязанностей, и новость показалась естественным результатом: разговоры о закрытии шли с мая 2025 года, когда началось дело публикаторов.

Широкая ситуация также способствовала этим ожиданиям. Новые ограничения на образовательную деятельность “иностранных агентов” означали, что для издательств станет еще труднее работать с этими авторами. Правила о упоминании наркотиков стали строже. Добавьте к этому все, что связано с “пропагандой”, которая часто означает просто упоминание [запрещенных организаций или движений]. Эта лавина новых ограничений последовала за делом публикаторов.

Как оказывается, Индивидуум не специализировался на научной фантастике, любовной поэзии или романтической поэзии. Он публиковал книги о современном мире. Начало казаться, что ограничения создаются специально для нас. Очевидно, что это шутка. Просто в нашей конкретной области нехудожественной литературы у нас оставалось абсурдно мало пространства для работы.

Наша работа перестала быть привлекательной [для группы] даже с финансовой точки зрения: вы не можете переиздавать книги, на которые у вас есть права, просто потому что один из персонажей курит что-то, или автор был обозначен как “иностранный агент”. Так что у этого struggling маленького издательства показатели быстро упали. С чисто практической точки зрения, публикация становится все менее и менее выгодной: вы не знаете, какая книга будет запрещена и почему, какие контракты вам придется расторгнуть или какие тиражи вам придется уничтожить.

В какой-то момент я понял, что моя работа выглядит совершенно иначе, чем та, которую я выполнял три года назад. Ты проводишь большую часть своего времени по полной ерунде. Вот что заставило меня уйти, и я вовсе об этом не жалею.

— Какой ерундой, конкретно?
— Во-первых, как сотрудник Эксмо, я должен был следовать процедурами группы, чего не было, когда я только присоединился к Индивидууму. Я должен был использовать специальное программное обеспечение, заполнять плановые формы и посещать собрания. Эти процедуры вернули меня в детство, когда я должен был делать домашние задания и отвечать на вопросы у доски. Это нормальная система для большой компании, но я физически не могу этого вынести. Я не могу серьезно обсудить, имеет ли смысл тот или иной тираж, название или план публикации. В такие моменты я всегда думал: Я выключу мой компьютер, пойду погуляю и больше никогда не буду общаться так в своей жизни.

Буферное состояние меня немного испортило. Феликс Сандалов пригласил меня возглавить редакционную команду, когда он решил уйти. Феликс следил за тем, что я делал [жестко директором и куратором] в Мобильном художественном театре. Я не понимал, почему он предложил это мне, а не одному из его редакторов или кому-то, кто работал с книгами. Но он объяснил, что моя работа в Мобильном художественном театре состояла в том, чтобы разрабатывать проекты, не похожие на то, что делал кто-либо прежде. Вы можете называть это креативным управлением или креативным продюсированием. Быть вовлеченным в каждую стадию производства — от идеи до реализации, премьеры и дальнейшей жизни работы. Он убедил меня, что книги чрезвычайно схожи.

Но со временем мои обязанности стали выглядеть таким образом: своевременно представить план, своевременно отчитываться о цифрах, отслеживать производительность сотрудников. Все, что связано с так называемой продуктивностью и эффективностью.

Кроме того, никто не мог объяснить мне, почему было решено не печатать книги, над которыми мы работали последние полтора года, даже несмотря на готовые макеты и обложки. И я не мог объяснить это авторам тоже.

После арестов появились новые практики: Я должен был прочитать то, что какой-то бот подумал о содержании данной книги. Эти боты созданы для того, чтобы облегчить работу сотрудников. У Эксмо нет цензоров как таковых: Эта работа была возложена на главных редакторов. Книг огромное количество — количество в нашем imprint все еще было управляемым, но другие издают десятки в месяц. Один человек не может все это прочитать, так что это делают боты.

Боты делают ошибки, как и люди. И делают их чаще, чем люди. Например, бот настоял на том, чтобы бестселлер Федора Катасонова о здоровье детей “Федиатрия. Что делать, если у вас ребенок” был снят с продажи, потому что он якобы пропагандировал бездетность.

Сначала это смешно, но вы не можете напечатать книгу, пока бот не скажет “да”. Вы обращаетесь к руководству и говорите: Пожалуйста, посмотрите, бот все это выдумал.

— Вы возглавили Индивидуум в феврале 2024 года. Война уже шла два года, цензура действовала полным ходом, и было довольно очевидно, что публикация в России связана с рисками и требует очень многих компромиссов. Установили ли вы какие-либо личные “красные линии” тогда? “Если произойдет x, если они потребуют y от меня, я уйду”?
— На самом деле, я начал в августе 2023 года; февраль — это лишь момент, когда я объявил об этом публично. Знаете, я не помню вообще никакой цензуры летом 2023 года. Да, были запрещенные темы: вы не могли писать книгу о [Алексея] Навальном — никто бы ее не напечатал, не опубликовал, не продал.

Но в то же время Индивидуум публиковал книгу другого Навального, Олега. Он издавал книгу о ВИЧ в СССР — и эта тема исторически неизбежно затрагивает ЛГБТ людей. Мы не чувствовали себя сдержанными. На самом деле, у нас было много планов по конкретным книгам и сериям, которые стали невозможны после дела публикаторов.

— Тем не менее, вы говорите, что Индивидуум публикует книги о современном мире, но в России 2020-х это прежде всего означает войну и авторитаризм. Вы не могли говорить прямо ни о том, ни о другом. Тем не менее в этих условиях вы решили оставаться издательством, сосредоточенным на современной жизни, и выпускать книги для российского рынка. Почему?
— В 2022 и 2023 годах мне казалось, что в издательстве происходит ренессанс. Возможно, это был какой-то трюк моего воображения. Но, как я помню, издательский мир очень энергично отреагировал на начало войны. Издательства в России начали выпускать антивоенные, гуманистические книги, которые предлагали своего рода терапию, помогали людям глубже понять реальность или обсуждали способы сохранить свой моральный компас.

Очевидно, это не были сводки с фронта или интервью с украинскими солдатами. Но ничего не мешало нам переводить и публиковать книги о Третьем Рейхе, Русской гражданской войне или военной репортаже [американского журналиста] Марты Геллхорн. Когда идет война, любая работа в гуманитарной области приобретает большее значение. Вы чувствуете, что часть вашей работы — это активизм; вы ощущаете, что делаете полезное для общества. Я не думаю, что наша работа когда-либо воспринималась так прежде.

— Разве вас не беспокоило, что вам придется говорить шифром? Вы продолжали публиковать книги о войнах, Третьем Рейхе и Иране — в основном, как кажется, по той причине, что вы не могли говорить о современном состоянии дел в России.
— Публикационный список Индивидуума в значительной степени сложился в конце 2010-х, до начала войны. С самого начала его видение мира включало Северную Корею, Иран и проблемы, с которыми сталкиваются уйгуры в Китае. Я не стал придерживаться какого-то принципиально другого подхода. Мы действительно интересовались Ираном, Северной Кореей и уйгурами.

Мы не зацикливались исключительно на диктатуре в России. У нас уже была довольно ясная картина этого. Мы пытались изучать диктатуру в разных проявлениях. Понимать, как разные общества живут в разных диктатурах. Никита Смагин именно это написал в своем предисловии к первому изданию “Всем Иран”: Многие считают, что Россия идет по пути Ирана, но это две совершенно разные страны, так что забудьте это сравнение.

Индивидуум также публиковал книги о современности и прошлом России: например, замечательную маленькую книгу Ивана Давыдова “Люди и города”, о средневековой России. На мой взгляд, ему удалось найти альтернативу государственному историческому нарративу.

Я не думаю, что мы говорили шифром. Мы обсуждали самые разнообразные интересные темы и публиковали книги, которые останутся, которые не было привязаны к конкретному моменту. Главное, что нам удалось их сделать. Их можно держать в библиотеке, читать, перечитывать, расширять свой кругозор.

И я также осознал, что, находясь в Индивидууме, у меня была фантастическая возможность делать книги, которые совмещали литературу и что-то еще — книги как объекты. Этот восторг действительно подстегивал меня. Я ужасно скучаю по этой работе сейчас.

— Говоря о книгах как объектах. Книга Сины Карандша “Евгений Онегин. Блек-аут”, которую вы издали, также может рассматриваться как своего рода метacommentary, утверждение, что цензурные сокращения могут дать тексту дополнительное значение, если редактор и издатель достаточно искусны. Я читаю это, или это было частью вашего намерения?
— Для меня это проект о невозможности цензуры. [Александр Пушкин] “Евгений Онегин” доказывает, что цензура невозможна. Этот роман никогда не публиковался без цензуры: Пушкин сам себя цензурировал, и нет ни одного издания, в котором были бы заполнены все его пропуски. Цензура является частью структуры “Онегина”. В “Евгении Онегине: Блек-аут” есть фрагменты, которые не были закрашены. Обычно их не публикуют, поэтому мы их выявили. Знакомые фрагменты, которые все цитируют, с другой стороны, закрашены.

Мне понравила реакция про-военных З-каналов, которые призвали запретить интерпретацию. Практически как у Сьюзан Зонтаг с ее эссе “Против интерпретации”. В комментариях состоялась литературная дискуссия о строках “А что с моим Онегиным? Он не торопится присоединиться к специальной военной операции.” Кто-то предложил изменить это на “он спешит присоединиться к специальной военной операции.” Другие возразили: Онегин именно такой парень, который не спешит туда отправляться.

Последнее, о чем Дима [Протопопов, директор Индивидуума и обвиняемый по делу публикаторов] и я обсуждали перед его арестом, было получение печати от Росконнадзора [река, отвечающая за цензуру в России]. Поскольку тексты Пушкина публиковались с печатью “Напечатано с разрешения правительства”, я хотел получить эквивалентную печать от Росконнадзора. Но его арестовали буквально на следующий день, и мы решили не испытывать судьбу.

— О каких других ваших книгах писали З-каналы?
— “Луч” [“Луч”], Даниила Туровского. Мы уже работали с ним тогда; Индивидуум выпустил его книгу “Вторжение”. Дане пришел с идеей научно-фантастического романа — и художественного, и нехудожественного, о альтернативной России, с флешбэками к ее реальной истории. Мы потратили много времени на тщательное редактирование и проверку возможных рисков и ничего не нашли незаконного. Но история “Луча” — это история о том, как соблюдать закон недостаточно.

Книга уже была напечатана, и мы готовились отправить ее в магазины, когда группа неожиданно заявила о приостановлении ее продажи. Возможно, тираж был уничтожен. Произошло то, что исполнитель, записывающий аудиокнигу, предположил, что она “антипутинская” и что работать над ней небезопасно.

Эксмо узнало о его опасениях и решило приостановить публикацию и провести проверку книги. И это убивает книгу. Юрист, проводящий эту проверку, скажет, что книга не может быть напечатана в своем нынешнем виде, и предложит изменения. Они обязаны показать, что они что-то сделали. Они не собираются вернуть книгу и сказать: “Все нормально, можете печатать.”

После правок юриста оригинальный тираж должен быть уничтожен, и печатается новый. В “Луче” юристов беспокоили нехудожественные отрывки о российской истории, в частности, фактический рассказ о эпизоде из чеченской войны. Он основан на интервью с женщиной из села Новые Алды, которая столкнулась с жестокостью российских солдат в детстве.

Мы решили закрасить этот текст в пурпурный цвет, потому что центральное изображение романа — пурпурный луч неизвестного происхождения, который стреляет в небо из Бицевского леса. И мы добавили сноску, объясняющую, о чем был вырезанный фрагмент. Автор одобрил решение, книга вышла, и, по-моему, она была в магазинах несколько дней. Но в конечном итоге руководство также вывело эту версию из продажи, просто чтобы быть на безопасной стороне — сразу после того, как человек, управляющий одним из З-каналов, прочитал оригинал, необрезанную версию.

— Как он получил ее?
— Я думаю, это связано с литературными премиями: Как только книга существует в электронном виде, ее отправляют организаторам различных премий и фестивалей.

В конце концов, после печати двух тиражей, Эксмо предпочло забыть о книге. Это был большой удар для нас и для автора. Кто-то настаивал, что Индивидуум закрылся из-за “Луча”, но я думаю, что если бы не “Луч”, они нашли бы другой повод. Я уверен, что Даня Тюровский найдет издателя, чтобы переиздать роман. Он хорош в любой форме, цензурированной или нецензурированной.

— Из книг, выпущенных во время полномасштабной войны, какие особенно заинтересовали читателей?
— Я помню 2023 год, первая книжная ярмарка Non/Fiction, которую я следил как главный редактор: Из всех новых релизов, тот, на который мы не рассчитывали, “Способы питания: изучение еды через историю и культуру”, брата [историка Бенджамина Вургафта и антрополога Мерри Уайт]. Я думаю, что к весне 2023 года люди устали от трагедий.

Удивительно, но “Большая советская экономика” стала бестселлером. Его автор, [историк и экономист] Алексей Сафронов взял на себя великую задачу, которую никто до него не ставил: описать историю советской экономики. Это отличная идея, но мы себе и не представляли, что книга распродастся в первый же день предзаказов и займет первое место в списке бестселлеров Эксмо.

“Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века” продается очень хорошо. Эта идея принадлежала Феликсу, а я предложил ее Максиму Жегалину, с которым мы работали еще в Мобильном художественном театре. По мере того как мы двигались вперед, стало очевидным, что это превращается во нечто невероятное. Это та книга, которая решает вопрос о том, зачем стоит работать под ограничениями. С ней справедливо сравнивают “1913: Год перед бурей” Флориана Ильиеса. Максим описывает жизнь год за годом, с 1905 по 1921, через отдельных людей — яркие, порой странные, влюбляясь в один момент и тут же уезжая куда-то. Никакого закодированного языка, никакой самоцензуры. И это кажется так чертовски актуальным сегодня.

Вы не можете предсказать, что будет интересно читателям. Книги, на которые мы возлагали большие надежды, книги, которые мы считали важными и необходимыми, вышли без особого интереса. Это произошло, например, с несколькими книгами Даниила Шрайбера, немецкого философа и эссеиста. Он пишет с большой аккуратностью и чувствительностью о самых фундаментальных вопросах современной жизни. Мы выпустили четыре его книги, и каждая из них заставляет меня чувствовать, что кто-то открыл окно. О одиночестве, трезвости, чувстве дома и утратам. Я думаю, что эта серия могла бы достичь гораздо более широкой аудитории.

Конечно, существуют маркетологи и аналитики, которые считают, что могут предсказать интересы читателей. Но те, с кем я работал, кто уверял меня, что определенная книга обязательно взлетит, всегда ошибались. И я постоянно ошибался сам. Например, “Снимай, сдавай, люби”, Марфы Некрасовой, чей проект “Квартиры для друзей” имеет четверть миллиона подписчиков, продавался очень плохо. Явно подписчики искали квартиры или арендаторов, а не книги. С “Евгением Онегиным: Блек-аутом” вышло наоборот: Люди уверяли меня, что это очень нишевое издание, но в первую неделю оно распродалось. Все хотели подарить его друзьям на праздники, а тираж уже закончился.

— Были ли среди иностранных авторов, которых вам приходилось убеждать опубликовать книгу в России?
— Да, абсолютно. Эта проблема присутствовала с самого начала: С февраля 2022 года многие литературные агентства, издательства, книжные ярмарки и индивидуальные авторы прекратили работу с Россией или по проектам на русском языке.

Некоторые продолжали работать через личные договоренности: Вы встречаете кого-то на книжной ярмарке или обмениваетесь сообщениями и объясняете, что ваша книга будет значить для российского читателя, мы разделяем ваши ценности, и так далее. Иногда это срабатывало, как это было с Даниэлем Шрайбером. Но были случаи, когда мы покупали права, переводили, редактировали, верстали книгу, готовили обложку, и вдруг автор заявлял: “Вы что, с ума сошли? Путин — ваш президент. Я никогда не буду опубликован в этой стране.” И вы потратили на книгу полтора года. “А что насчет контракта?” “Мы его расторгаем.”

Я даже могу назвать автора: [историк] Мэри Элис Саротт. Индивидуум уже издал одну из ее книг “Крах: случайное открытие Берлинской стены” [в 2019 году]. Она в последний момент передумала издавать свою вторую книгу у нас, и это было очень жаль, потому что это своевременная книга, история отношений между НАТО и Россией.

Самая забавная история касается дневников Фриды Кало. Ее наследники не позволяли нам публиковать их: Они сказали, что выступают против всего, что связано с Россией. Мы ждали, когда истечет авторское право на дневники, но ее наследники зарегистрировали товарный знак имени Фриды Кало, так что вы по-прежнему ничто не можете сделать без них.

Российские авторы, наоборот, все хотят быть изданными в России, даже если они живут за границей. Нам не приходилось убеждать их.

— Много ли сотрудников Индивидуума работало из России?
— Да, я думаю, большинство из них. Хотя я уже жил за пределами России, когда меня пригласили присоединиться.

— У вас были протоколы безопасности? Оценка рисков для сотрудников?
— Да, абсолютно. Все это появилось в мае 2025 года. Но я не собираюсь обсуждать их публично.

— Почему у вас не было их до дела публикаторов?
— До дела публикаторов предполагалось, что если вы не нарушаете закон, не испытываете судьбу и не провоцируете никого, вас никто не тронет. Затем правила изменились резко. Оказалось, что вы можете просто работать на складе или искать способы развивать издательский бизнес, и этого будет достаточно, чтобы вас назвали террористом. Вооруженные люди в военной форме заходят в наши магазины и квартиры, начинают уголовные дела и изымают тиражи.

Быстро стало ясно, что Эксмо не готово защищать своих сотрудников или хотя бы вставать на их сторону. Я не хочу никого обвинять; руководители Эксмо тоже жертвы. Тем не менее, на каждом публичном форуме представители группы постоянно говорили: Мы не такие, все проблемы с теми людьми из Попкорн Книгс и Индивидуума, мы к этому не имеем отношения.

Нам регулярно напоминали, что такого издательства как Индивидуум не существует, что это всего лишь одно из подразделений группы. Но как только начались аресты, Индивидуум и Попкорн Книгс оказались вполне независимыми издательствами в официальных заявлениях руководства. Думаю, тогда они поняли, что не могут больше работать с нами. Но они не хотели скандала тоже. Поэтому они аккуратно выдавливали нас, либо намеренно, либо нет.

— Вы работали с Павлом Ивановым, обвиняемым по делу публикаторов, который дал показания против других?
— Да, немного. Павел помогал распространять книги Попкорн Книгс и Индивидуума через сети книжных магазинов.

— Какое впечатление у вас остались от него?
— Очень хорошее. Хотя я никогда не видел его вживую: Мы держали камеры выключенными на звонках, просто потому, что так было удобнее. Павел всегда говорил в последнюю очередь. Он был красноречив и многословен. Как полуторачасовые подкасты. Мне действительно нравилось его слушать. Он старше большинства сотрудников, и я думаю, он чувствовал себя немного отцовски по отношению к нам. Он любил рассказывать о своей работе, обо всех, с кем он встречался, о том, что он кому предложил и как. Он казался человеком, который действительно заботится, кто ценит наши книги и людей, которые их покупают.

— Что вы думаете о его выступлении в суде, когда он сказал, что всю жизнь боролся с ЛГБТ+ людьми “начиная с советских времен, когда я ловил извращенцев в составе комсомольского отряда”?
— Мне его очень жаль. Я бы не пожелал его положение никому. Ужасно, что это произошло с ним. Мы все знаем, как люди говорят, когда их завлекают в механизмы государственной жестокости. Это не тот Павел, который входил в наш редакционный звонок раз в неделю. Это другой Павел.

— Многие авторы прекратили с вами сотрудничество после дела публикаторов?
— Напротив, все поддержали нас: авторы, иллюстраторы, редакторы и переводчики. Дело даже привлекло новых людей, которые хотели работать с нами. Я чувствовал огромное давление со стороны журналистов и читателей, которые оставляли комментарии в нашем канале в Telegram, Порез Бумагой, пока нам не пришлось отключить комментарии, чтобы не разжигать противоречия.

— О каких книгах, отмененных группой, вы сожалеете больше всего?
— О детской серии. Короткие книги, изложенные сказочными антагонистами, злодеями или неясными второстепенными персонажами, вроде среднего брата Ивана Царевича. Что-то вроде графического романа [шотландского иллюстратора] Тома Гольда “Голиаф”. Известные авторы — журналисты и писатели — собирались их написать. Директор и группа решили, что сейчас не время. Но я считал, что это время: Эти истории поднимают фундаментальные вопросы о выборе и идентичности. Каждая из них содержала ситуацию, с которой сталкиваются дети и подростки. Например, быть братом или сестрой, или путешествовать или терять, или мечтать о невозможном.

В России сказки перестают быть способом говорить о людях и том, что делает нас человеческими. Они становятся способом деления людей на нас и их. Ужасно, что что-то столь замечательное оказалось в руках пропагандистов. Даже дизайн — безобразные иллюстрации, белая неплотная бумага, все эти ужасные сказочные книги, продаваемые в супермаркетах. Мы хотели представить эти истории совершенно по-новому.

— Вы думали о публикации их где-нибудь еще?
— Я не думал об этом. Определенно, я не смог бы осуществить это своими силами, но если кто-то предложит бизнес-предложение, я был бы счастлив. Прямо сейчас я стараюсь вернуться к тому, как я работал до Индивидуума. Я снова работаю с Мобильным художественным театром, который некоторое время находился в спячке, и планирую развивать его как в России, так и в Армении. Я начал получать огромное удовольствие от совершенно абсурдных экспериментов.

Я нашел эту нишу: искусство без автора, когда вы уже не можете сказать, является ли то, что вы смотрите, искусством. Например, я собрал альбом обрезков бумаги, которые люди используют для тестирования ручек и маркеров в канцелярских и художественных магазинах. Или, например, в Музее Новых Аналогий у нас выступление, где зрители выходят и рассказывают друг другу, как у них дела. Мне это ужасно нравится. У нас также есть выступление, которое Синя Карандш [художник] и я делаем на случайном сервисе видеозвонков. [Команда и я] готовим Фестиваль Новых Аналогий в Ереване, который планируем провести в декабре.

Что касается Индивидуума, то хорошая новость в том, что некоторые из книг, которые мы планировали на следующие два года, все равно выйдут. Большинство будет опубликовано Тропой. Не вся наша команда там, но большинство из них там. Тропу возглавляет Олег Егоров, редактор, работавший над, среди прочего, “Большой советской экономикой” и “Бражниками и блудницами”.

Поэтому я не волнуюсь о том, что произойдет с [еще не опубликованными] книгами.