Сцена из спектакля “Хиросима”. Фото: vnutri.space / Хиросима.

Два года тому назад журналист “Новой газеты” Лариса Малюкова описывала спектакль режиссера Александра Плотникова следующим образом: “…В зал надо заходить осторожно: между сценой и первым рядом расстояние крошечное. А условная сцена полностью залита водой. По стенам бегут сначала иероглифы, они превращаются в русский текст, рассыпанный, собирающийся заново. Временами буквы и слова забегают на лица актрис. А отсветы “живой воды”, кажется, шевелят стены”.

Этот спектакль, “Хиросима”, был поставлен Плотниковым в сентябре 2023 года вместе с командой “Дочери Сосо”, которую создал режиссер и драматург Женя Беркович. Премьера “Хиросимы” прошла перед одним из судебных процессов над Берковичем и Петрийчуком.

В сентябре 2023 года Александр Плотников, молодой и перспективный режиссер, проводил спектакли по всей России, деятельность которого обсуждали в рецензиях и дружеских беседах. Однако, соответственно нынешней обстановке, чем больше пишут о тебе, тем больше к тебе посылают доносы.

На данный момент Александр Плотников проживает в Ереване, и одним из его ключевых спектаклей сегодня является “Альфа Центавра”. Этот минималистичный спектакль о спектакле представляет собой режиссерское исповедание, где автор текста и актер Александр Плотников стоит на пустой сцене, возможно, в подвале книжного магазина в Тбилиси, и рассказывает о своих творческих задумках.

«Спектакль, которого нет», — это разговор о незамеченных и маленьких вещах. О стольких космонавтах, которые по разным причинам не отправились в космос. Это поэма о неудачах мечтаний, эхо которых звучит по всему подвалу книжного магазина — спектакль как мечта о спектакле.

Такой лишенный театральных атрибутов разговор о театре сам становится театром, поскольку его основой является пустая сцена подвала тбилисского книжного магазина. То, что остается за пределами текста, в моментах пауз и тишины, переворачивает смысл текста наизнанку.

Когда-то литература существовала на свитках и была искусством устного слова, коллективным творчеством: один читает, другие слушают. Со временем люди начали предпочитать читать в уединении. Родился кодекс – книга в современном виде, форма текста изменила и сам текст и читателей. С каждым годом книги становились более удобными для интимного чтения. Однако существуют времена, когда обычная форма книги теряет свой смысл.

Библиотечные карточки Льва Рубинштейна, на которых он сочинял стихи, не являются просто экспериментом XX века. Эти карточки стали возможными благодаря изменениям в коммуникации автора и читателя: между ними нет дистанции, автор и читатель становятся одним.

Библиотечные карточки Льва Семеновича Рубинштейна, на которых он писал стихи, — не просто очередной эксперимент XX века: тут мы писсуар выдадим за объект визуального искусства, а тут на карточках стихи напишем — пусть, мол, думают, что все это значит.

Эти карточки стали возможными благодаря изменениям в коммуникации автора и читателя: между ними нет никакой дистанции, автор — он же и есть друг читателя.

Но сейчас он закончит читать. И читатель (он же — друг автора) поменяется с автором местами, сам станет автором.

А автор (он же — друг читателя) займет место читателя.

Читатель и автор, друг Льва Семеновича Рубинштейна Дмитрий Александрович Пригов изобрел форму «гробиков» — это не-тексты, то есть то, что Пригов как автор отринул (часто они так и назывались — «гробики отринутых стихов»). Но дальше, если не получилось придать тексту жизни, то можно наполнить его смертью, сделать его не-текстом, не-стихотворением, не-искусством.

Современный новозеландский филолог Джейкоб Эдмонд называет это послежизнью (вслед за Nachleben Вальтера Беньямина) «гробиков».

«Гробик» — кульминация паузы. Текст, в котором, кроме молчания (о тексте), нет ничего.

Уход от книги-кодекса как формы существования текста приводит к тому, что одна форма и остается — форма послежизни. Филологи Илья Кукулин и Марк Липовецкий в своей недавней книге «Партизанский логос: Проект Дмитрия Александровича Пригова» говорят, что «гробики» — это «своего рода святые мощи — останки, ценные тем, что представляют сохранившиеся фрагменты священного объекта — поэтического текста».

Недавно в другом тбилисском книжном магазине проходила презентация книги стихов Евгении Лавут. Но презентация была, автор была, стихи были, а книги не было: сборник только готовится к печати, его на тот момент просто не существовало.

Если «гробики» — послежизнь, мощи, то здесь, получается, наоборот — эмбрион, дожизнь. При этом поэтесса не просто выступала на поэтическом вечере, а именно презентовала несуществующее. Точнее (что сегодня особенно важно), существующее, но только в устном слове, не в форме книги. ・ Сергей Гандлевский. Фото: соцсети.

Примерно полгода назад Сергей Гандлевский читал свои стихи на квартирнике. После выступления к нему подбежали несколько человек, которые попросили поэта оставить автограф. Но в эмиграции не удается сохранить архив и домашнюю библиотеку, ведь сам дом является иллюзией. Поэтому Гандлевский стал оставлять подписи на распечатанных стихах, чтобы ничего не забыть.

Так друг Льва Семеновича Рубинштейна и Дмитрия Александровича Пригова, Сергей Маркович Гандлевский из эпохи подпольных квартирников в позднем СССР, где циркулировали сборники самиздата, “гробики” и стихи на карточках, передал свои тексты через время, которое охватывало всевозможные цензуры и репрессии.

Цензура и отсутствие общего поля искусства приводят к замкнутости. Замкнутость ведет к словам вслух: во время квартирников вы читаете друг другу свои тексты. Это ближе к древнегреческой эпохе свитков, нежели к книжной форме.

Не обязательно, что кодекс является наиболее удобной и подходящей формой существования текста. И недавно вышла книга режиссера Александра Плотникова “Альфа Центавра. Документальная поэма о космонавтах, которые не были в космосе” от издательства Individuum, так что не будем пока прощаться с книгой.

Однако в наше время, когда независимое искусство существует от островка к островку, от кухни к кухне, от группы к группе, дистанция между автором и читателем/зрителем/слушателем становится все меньше. Поскольку когда ты не можешь издать свои стихи, то приходится передавать их лично своим читателям. Это изменяет само искусство, смешивая жанры: литература превращается не только в литературу, но также в перформанс; перформанс – не только перформанс, но и визуальное искусство. Стихи на карточках Льва Семеновича Рубинштейна ценны не только как стихи и карточки, но и за то, что остается между ними – пустота, молчание.