Аркадий Стругацкий. Фото: Геннадий Шакин.

18+. Настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Вишневским Борисом Лазаревичем либо касается деятельности иностранного агента Вишневского Бориса Лазаревича.

Мне не посчастливилось быть лично знакомым со старшим из Учителей, ушедшим 12 октября 1991 года. Но посчастливилось вырасти на книгах, которые написали они с братом.

Они учили нас шагать навстречу ветру, взявшись за руки друзей. Сомневаться в, казалось бы, непреложных истинах. Твердо знать, что нельзя «трусить, лгать и нападать». И наши души, хлебнувшие свободы из щедрого источника их книг, распрямлялись, обретая иммунитет к страху.

«Как славно было знать, что где-то далеко, за пять тысяч километров, живет большой и добрый Учитель, который знает если не ответы, то, по крайней мере, вопросы, на которые каждый должен ответить в этом страшном исковерканном и искаженном мире. И вот это все? Хриплый выдох Леши Керзина в телефонную трубку: «Арктаныч умер». И пронзительный вакуум, пронизывающий насквозь. И ощущение полной беспомощности в суматошно галдящем аэропорту, никак не желающем понять, что тебе позарез нужно улететь в далекую Москву в эту остуженную ночь… Как жить дальше? Куда ж нам плыть? И зачем? Я не знаю. Но как завещание нам остались слова Учителя: «Нельзя бросать весла». Давайте все вместе подумаем над этими словами».

13 октября 1991 года, после кончины Аркадия Натановича Стругацкого, это напишет мой давний товарищ Владимир Борисов из Абакана — библиограф, переводчик, литературный критик, один из самых квалифицированных и неравнодушных исследователей творчества братьев Стругацких.

Аркадий Стругацкий родился 28 августа 1925 года в Батуми. Его отец, Натан Стругацкий, сын провинциального адвоката, в 1916 году вступил в партию большевиков, во время Гражданской войны был комиссаром кавалерийской бригады, носил на френче два ромба (по тем временам — генеральский чин), а после демобилизации из Красной армии работал в Батуми редактором газеты “Трудовой Аджаристан”.

Мать, Александра Литвинчева, была дочкой мелкого прасола (торгового посредника между крестьянами и купцами). Младший брат, Борис Стругацкий, родился 15 апреля 1933 года уже в Ленинграде, куда отца перевели на партийную работу.

Аркадий Стругацкий с родителями. Фото: Геннадий Шакин.

Трижды за свою жизнь Аркадий Стругацкий должен был погибнуть. В первый раз — во время ленинградской блокады, когда они с отцом в самую страшную блокадную зиму 1941–1942 годов были на грани голодной смерти от дистрофии. Но 28 января 1942 года им удалось уехать в эвакуацию вместе с последней партией сотрудников Публичной библиотеки, где работал Натан Залманович. Забегая вперед: говорить о блокаде Аркадий Натанович очень не любил. Иногда говорил только, что там было слишком страшно, чтобы об этом рассказывать. После блокады он потерял почти все зубы, и знаменитые усы он отпустил не столько для красоты, сколько для того, чтобы замаскировать отсутствие передних зубов. Однако лишь близкие знали об этом.

Аркадий Натанович сумел научиться говорить так, что нечасто видящие его ни о чем не догадывались…

Во второй раз Аркадий Стругацкий должен был погибнуть во время эвакуации, когда машина, ехавшая через Ладожское озеро по «Дороге жизни», провалилась в полынью в 30-градусный мороз. Аркадий с отцом сумели выскочить, как и другие пассажиры, а затем машина все-таки довезла их до другого берега. Потом, во время 8-дневного пути на поезде в теплушке в Вологду, они тоже чудом выжили, но заболели и попали в госпиталь, где Натан Залманович скончался.

И в третий раз Аркадий Стругацкий должен был погибнуть, когда в феврале 1943 года он окончил Актюбинское минометное училище, и судьба его была — летом того же года сгинуть на Курской дуге, как и весь его курс. Но тут случился отбор кандидатов в Москву, в военный институт иностранных языков, и одним из двух самых грамотных, прошедших отбор, стал Аркадий Стругацкий…

Став военным переводчиком, Аркадий будет служить в армии до 1955 года, а потом вернется в Ленинград, где встретится с братом, к тому времени работавшим в Пулковской обсерватории после окончания матмеха ЛГУ.

Выяснилось, что обоих «тянет писать», причем у Аркадия уже была (в соавторстве с Львом Петровым) напечатана повесть «Пепел Бикини». Через три года у братьев вышли первые рассказы: «Извне» и «Спонтанный рефлекс», а в 1959 году — повесть «Страна багровых туч».

Вот как потом будет об этом вспоминать Аркадий Стругацкий: «Мы с Борисом и моей женой гуляли по Невскому проспекту, а только что вышла на редкость слабая книжка одного украинского фантаста. Мы с братом разругивали ее, как могли, а жена шла в середине, слушая, как мы изощрялись. Наконец терпение ее лопнуло: критиковать все могут, — сказала она, — а сами, поди, и такого не напишете. Нас, разумеется, взорвало: да не вставая из-за стола… Кажется, заключили пари, сколько писали — не помню. Полкнижки — я, полкнижки — Борис, потом состыковали эпизоды, убрали накладки и понесли в издательство. К нашему удивлению — через год напечатали, и пари мы выиграли. Но на самом деле выигрыш был куда больше: оказалось, что мы с братом вполне можем писать сообща…»

А вот — воспоминания Бориса Стругацкого:

«Если бы не фантастическая энергия АН, если бы не отчаянное его стремление выбиться, прорваться, стать — никогда бы не было братьев Стругацких. Ибо я был в те поры инертен, склонен к философичности и равнодушен к успехам в чем бы то ни было, кроме, может быть, астрономии, которой, впрочем, тоже особенно не горел, АН же был в те поры напорист, невероятно трудоспособен и трудолюбив и никакой на свете работы не боялся. Наверное, после армии этот штатский мир казался ему вместилищем неограниченных свобод и невероятных возможностей. Потом все это прошло и переменилось. АН стал равнодушен и инертен, БН же, напротив, взыграл и взорлил, но, во-первых, произошло это лет двадцать спустя, а во-вторых, даже в лучшие свои годы не достигал я того состояния клубка концентрированной энергии, в каковом пребывал АН периода 1955–1965 годов…»

При всем этом, как рассказывал мне Борис Натанович, “судьба трепала Аркадия без всякой пощады, особенно в первой половине жизни — блокада, эвакуация, армия, бездомная жизнь, армейские будни…

Братья Стругацкие. Фото: Геннадий Шакин.

Впрочем, по словам БНС, “в молодые годы мы оба с ним были р-р-радикалами и р-р-революционерами с тремя «р». Любителями быстрого движения истории, резких скачков и переломов. С годами приходит стремление к покою, начинаешь ценить его и понимать всю неуютность исторических передряг. Без перемен — никуда, перемены нужны и неизбежны, — но их следует воспринимать как неизбежное зло, как горькую расплату за прогресс. Но это мы осознали позднее, а в молодости любые перемены казались нам прекрасными уже потому, что обещали новое. ‘Тот, кто в молодости не был радикалом, — не имеет сердца, кто не стал в старости консерватором — не имеет ума’.”

Хотя Аркадий Стругацкий иногда бывал, по словам Бориса, “резок и свиреп, если попасть ему под горячую руку”, он был добрым и внимательным (особенно к “молодым талантам”) человеком. И он был “добр не только к людям, он был добр к человечеству, а значит — к будущей его истории”.

В последнее десятилетие жизни он больше всего ценил покой, стабильность, устойчивость — то, чего ему всю жизнь больше всего не доставало. И соответственно, не любил он всевозможные передряги, встряски, сюрпризы и катастрофы. Впрочем, цитируя БНС, он “ценил стабильность, но не любил гниения”… По словам Владимира Борисова, Аркадий Натанович в самом начале 1980-х годов отчетливо обозначил свое отношение к появляющимся тогда клубам любителей фантастики и всячески поддерживал их в любые времена. На первом Всесоюзном совещании клубов любителей фантастики в Киеве в марте 1988 года в своем выступлении он говорил: “Вы — клубы профессиональных читателей, элитных читателей. Поэтому мне было весело, когда академик К.М. Сытник рассказывал вам, что такое фотосинтез. Он перепутал: наверное, думал, что выступает перед писателями-фантастами, — вот они действительно часто не знают…” Клубы отвечали братьям Стругацким взаимностью. И вольно или невольно перенимали у них типичный авторский приемчик: “писатели очень часто цитировали в своих произведениях других авторов, а любители фанта