Работа Василия Слонова. Из серии GULAG-игрушки. Публикуется с разрешения автора.

Человек, переживший травматический опыт, имеет два пути. Либо он проходит через депрессивность — чтобы принять, оплакать, отгоревать — свои боль, потерю, беспомощность и т.д. То есть, вернувшись «к истокам», полноценно прожить понимание, что он человек и, как все мы, «под богом ходит», — и так принять собственное несовершенство и стать психологически более зрелым, интегрированным.

Либо — второй путь — формирование «психических убежищ». Собственно, так называется знаменитая монография британского психоаналитика Джона Стайнера. Он приходит к выводу, что в особо тяжелых случаях человеческая психика формирует патологические защитные структуры, названные им убежищами (retreats). Они продуцируют состояния, которые защитят человека от описанных выше неприятных переживаний, не давая развиться депрессивности, и все это — ценой стагнации, игнорирования существенных аспектов реальности, а также собственного возвеличивания, гордыни (нездорового нарциссизма) и всевозможных умопостроений, основанных на компартментализациях, — и, таким образом, ценой расщепления, дезинтеграции, утраты гибкости и эмпатии.

В монографии Стайнера анализирует обслуживающие психические убежища защитные механизмы и сопутствующие им феномены и их проявление в аналитическом процессе (проективную идентификацию, нарциссизм, особые отношения с реальностью, перверсии и т.д.), а также, собственно, как их преодолевать, «расколдовывать».

При всей своей эрудиции и широте мышления, Стайнер очень деликатен, он неоднократно подчеркивает, что претендует только на понимание психического. Мы же, набравшись окаянства, пойдем дальше и попробуем распространить его идеи на понимание социокультурных реалий.

Для начала расскажу историю девятилетней давности. Тогда я еще не читал Стайнера, но интуитивно понял, что имею дело с психическим убежищем. После года регулярных, один-два часа в неделю, занятий аналитически ориентированной терапией с женщиной примерно 40 лет, направленной ко мне психологом, работавшей с ее сыном-подростком с серьезными проблемами в общении, у нас случился перерыв, длившийся около месяца.

После него клиентка, жена крупного начальника в крупной же госкорпорации, в которой трудилась и она сама (мне запомнился ее рассказ про две футболки с портретом Путина, которые ее муж привез с учебного семинара — себе и сыну), на первой же консультации заявила, что хочет завершить терапию, и рассказала свой недавний сон про асфальтированную площадь, по которой перемещались одетые в одинаковую форму люди; никаких эмоций во сне она при этом не испытывала (тогда как ранее постоянно чувствовала сильную тревогу, в основном связанную с сыном и переживаниями за его безопасность).

Красноярск. Возле скалы Арка. Фото: Николай Щербаков. Слушая этот сон, я ассоциативно вспомнил территорию школы-интерната, в которой работал несколько годами ранее. Это закрытое коррекционное учреждение решением тогдашнего руководства сферой образования разместили в помещении и на территории (почти полностью заасфальтированной) упраздненной колонии для несовершеннолетних на окраине города (специально отмечу, что это не метафора, а факт: государство отправило детей-сирот жить и учиться в бывшей колонии).

В интернате воспитывалось более сотни детей в возрасте от 3 до 17 лет, большинство из которых, как считалось, имело диагноз F-70 — умственная отсталость (УО) легкой степени. Получив в нем дошкольное, а потом и школьное образование для лиц с легкой УО (т.н. «программа VIII вида», что по освоенным знаниям эквивалентно пяти классам обычной школы), в возрасте 16–17 лет воспитанники переводились в учреждения профессионального образования, где могли получить ограниченный набор специальностей (столяр, автослесарь, швея, кухонный работник и т.п.; претендовать на получение большинства профессий, а также водительских прав, не сняв диагноз, такие люди не могли).

Красноярск. Интернат. Дети. 2008-2009 годы. Фото: Николай Щербаков. Довольно быстро я понял, что у большинства воспитанников диагноз «легкая УО» существует лишь на бумаге, о том же свидетельствовали случаи, когда дети, вовремя попав в семьи, получали полноценное среднее и даже высшее образование (при этом прежняя директор учреждения, кандидат педнаук и известная в стране дефектолог, сопротивлялась уходу детей в семьи, считая, что полноценное развитие им может дать только специализированное учреждение).

Территорию интерната окружал сплошной металлический забор высотой более трех метров, на котором во многих местах с «колониальных» времен сохранилась колючая проволока (убрали ее лишь в 2014 году после публикации в «Новой газете»). Вход на территорию по пропускам, проходная со строгими вахтершами. Воспитанников в то время выпускали за территорию только с педагогами и с подписанным начальством разрешением (конечно, подростки находили лазейки и разными путями пробирались «за» (так называлось все за пределами интернатского забора), за что их потом виноватили и «разбирали» на «советах профилактики»). Иногда дети тайно проносили в интернат котят и щенков, прятали в своих бытовках, а взрослые, находя их, на машинах…

“`Russia continues…“`