Выставка “Искусство за закрытыми дверями. Квартирные выставки 60-80-х”. Фото: Агентство “Москва”.

Выставка в РОСИЗО (Петроверигский переулок), не могу сказать, что безумно смелая, нет, скорее даже академическая (к чему, вероятно, и стремились создатели и кураторы) – просто в сегодняшнем культурном контексте она смотрится многозначно.

С одной стороны, да, ну вот были такие художники и сякие художники. Они всяко экспериментировали, и вот одной из площадок для таких экспериментов были их собственные квартиры, где они выставляли работы, проводили перформансы и так далее.

С другой стороны – понятно же, что делали они все это потому, что в обычные выставочные залы их просто не пускали, да они даже и не просились – знали, что не пустят. И также они знали, что в любой момент на выставку под открытым небом приедет бульдозер, милицейский “воронок”, а в квартиру позвонит опять же наряд милиции.

И как ты ни прячь этот контекст, как ты ни обходи его – он тут. Поэтому невольно возникают вопросы – а как нынешний официоз соотносится с тогдашним? И кто сегодня наследники этих смелых безбашенных ребят, есть ли они? И вообще, возможна ли такая параллель?

Любимый мой зал (на эту выставку приходил два раза, вообще здешние выставки мне нравятся своей компактностью и продуманностью) – продолговатое, темное, как бы “проходное” пространство, посвященное “лианозовскому бараку” и картинам Оскара Рабина. Вот, собственно, на картинах сам барак, вот окно барака, вот дом на “открытке с адресом” – “СССР, Б. Черкизовская улица, д. 5, кв. 21, Рабин Оскар”.

Картина Оскара Рабина. Фото: Борис Минаев.

Это уже потом, когда из барака переехал. Дома у Рабина всегда “говорящие”, похожие на живых существ, отчасти сказочные, такие страшные советские избушки на курьих ножках, но здесь дело не только в них самих – для посетителей выставки это указание на то, что советский нон-конформизм, от тех “лианозовцев” до нынешних самых дорогих в мире российских художников – Кабакова и Булатова – вот так и начинался: с квартирных выставок, с узкого пространства между шкафчиком и кроватью, между зеркалом и выцветшим ковриком на стене, прикрывающим огромную трещину на обоях.

Начинался в пространстве, где жили люди. Не побывать уже в “лианозовском бараке”, не увидеть эту осторожную вереницу людей, бредущих от железнодорожной платформы к ветхому дощатому дому, чтобы посмотреть на искусство, не задохнуться от возмущения, развернув газету “Московский комсомолец” с заголовком “Жрецы помойки № 8”. И вообще – не зайти уже по адресу, написанному на бумажке, в незнакомую квартиру или “мастерскую художника”. Не поймать этот забытый воздух только-только возникшей и уже запрещенной оттепели.

Все это осталось лишь в мемуарах, довольно многочисленных, конечно, но все равно неполных.

…Но вот я выхожу из узкого “барачного” зала и иду дальше по выставке – и сразу попадаю туда, где есть у меня личные зацепки, личные воспоминания.

Про “бульдозерную выставку” я уже слышал, учась на журфаке (поступил в 1976-м). “Когда художник Ира Марц рассказала мне однажды, что “время, конечно, было очень интересное, я помню, был один день, когда мы с подругой посетили сразу семь квартирных выставок в разных концах Москвы” – я, помнится, даже не поверил.

А здесь в РОСИЗО – “мифология 70-х” обрела черты очень конкретные – в семи московских квартирах одновременно происходил отборочный этап на выставку “самодеятельных художников”, которая должна была состояться в павильоне “Пчеловодство” на ВДНХ (1975 год). Вглядываясь в эти старые фотографии, я пытался узнать 17-летнюю Иру, разглядеть ее среди приглашенных. Не нашел, не разглядел, но из самого воздуха нарисовалось другое: атмосфера той Москвы, завешанной плакатами и лозунгами, по виду угрюмой и неприбранной, и таящей такие сокровища внутри – зерна, ростки другой жизни, других отношений, другого творчества.

И всем было понятно тогда, чем оно другое – да просто тем, что не такое, как это, развешанное и тиражируемое. Понятно ли это теперь? И есть ли оно вообще?

Выставка “Искусство за закрытыми дверями. Квартирные выставки 60-80-х”. Фото: Борис Минаев.

А вот, наверное, главный для меня зал: 80-е, “Аптарт”, квартирная галерея Никиты Алексеева на улице Вавилова. Я там ни разу не был, но чуть ли не главное место в этом зале занимают художники из группы “Мухоморы”: Константин Звездочетов, покойный Свен Гундлах, братья Мироненко. Свен был у меня дома, я его видел в гостях у Димы Врубеля, а про “Мухоморы” в целом много был наслышан, начиная, наверное, со своих примерно 23-25 лет.

Вообще галерее и всей, так сказать, линии, идущей от Никиты Алексеева, уделено немалое место и на этой выставке, и в “Открытой коллекции” музея “Гараж”, да господи, не удивлюсь, если и в Третьяковке когда-нибудь что-нибудь откроют и покажут: приятная, я бы даже сказал, красивая тема.

Но я-то знаком с этой темой немного с другого бока. “Аптарт” – это у Никиты Алексеева на Вавилова, “Квартарт” – это у Димы Врубеля на “Полежаевской”, потом на “Аэропорте”.
То, что про Дмитрия Врубеля в проекте “Квартирные выставки 60-80-х” вообще ничего не сказано, ни слова, для меня лично некое потрясение, даже печаль. А может быть, и боль.

Я эти выставки помню прекрасно. Там могли быть представлены самые разные художники: тот же Звездочетов и его друзья, Александр Джикия, сам Дмитрий Врубель. И многие-многие другие.
Звездочетов и Врубель какое-то время вообще шли по жизни вместе: например, так была ими задумана коллективная выставка в “Клубе имени Рокуэлла Кента”, а по сути – в красном уголке общежития Московского инженерно-физического института. Выставку сняли через несколько часов по указанию парткома. Андрей Сырейщиков, который руководил тогда клубом, описывал это так: “Член парткома, который жил у нас в общежитии, осмотрел утром выставку и наткнулся на работу Звездочетова, которая называлась “Портрет Василия Чапаева” или что-то в этом роде. Героя Гражданской войны Костя изобразил, используя бытовые отходы: там были пачка сигарет, пустые спичечные коробки, консервные банки, пуговицы, какой-то прочий мусор, все это были усы Чапаева, нос Чапаева, глаза Чапаева и так далее, Георгиевские кресты были самым реалистичным элементом в этой композиции, из чего Костя их сделал, я не помню… Этот самый партийный товарищ ничего не сказал, или пробурчал что-то типа: “Так, надо подумать” – и медленно удалился к основному зданию, где был партком МИФИ”. Утром об этом инциденте рассказало радио “Свобода”.

И “Мухоморы” вдруг стали знаменитыми.

Картина Константина Звездочетова. Фото: Борис Минаев.

А вот из воспоминаний самого Врубеля: “Я с первой женой и детьми жил в съемной квартире. И вот однажды явились все “Мухоморы”, стали совещаться, как жить дальше. И досовещались до того, что соседи вызвали милицию. Пришлось съезжать. И “Мухоморы” стали нам помогать перебраться в новое жилье. Что они там устроили, боже мой! Они придумали спектакль. Это было самое страшное в моей молодой жизни. Называлось: “Открытие Колумбом Америки”. Серега Мироненко был мачтой, Звездочетов изображал Колумба, сидел на нем и орал: “Земля! Земля!” Кто-то изображал корабль. И все это в спальном районе Москвы, вокруг густопсовый совок. Как нас снова не повязали менты, диву даюсь”.

…Так вот, возвращаясь к “Квартирным выставкам 60-80-х”. Здесь (в зале про “Аптарт”) представлены не только картины самого Звездочетова, других “мухоморов”, самого Никиты Алексеева, документация первых выставок на Вавилова, включая план квартиры, да много чего еще. Для меня же самым магическим местом выставки стало пространство в центре зала, некая выгородка, внутри которой стоит почему-то желтый холодильник, превращенный Звездочетовым в арт-объект.

Выставка “Искусство за закрытыми дверями. Квартирные выставки 60-80-х”. Фото: Борис Минаев.

Там много чего навешано, накручено, налеплено, подойти к объекту (так задумано) нельзя, невозможно, поэтому я через все эти реечки и дырки пытался разглядеть, нет ли там портрета Чапаева, того самого (“пачка сигарет, пустые спичечные коробки, консервные банки, пуговицы, какой-то прочий мусор, все это были усы Чапаева, нос Чапаева…”). Чтобы увидеть то, о чем я только слышал в своей юности.

Вообще мир квартирных выставок, это, конечно, вселенная. Хочется верить, что когда-нибудь в Москве (или другом городе) появится целый музей, институция, посвященная изучению этого мира. Исчезнувшего