Мир автократий — это мир антиутопий. В чем и убедилась часть населения России, которая с началом СВО побила рекорды чтения Оруэлла, сверилась с текстом, убедилась, что да, именно туда мы и попали, и продолжила жить, адаптируясь к тому, на что повлиять невозможно. Достигнув спустя четыре года невероятных высот адаптации, так что даже отменой голосовых звонков в WhatApp** и Telegram нас не проймешь. «Все божья роса», как говорил Веничка, но об этом ниже.

Автократия — это и вселенная воображаемых миров, где русский народ становится одновременно херувимом, богоносцем и ракетоносцем, несущим всем остальным народам высшее мессианское знание и доброту в рамках ШОС и БРИКС. В этих мирах у России нет границ. Здесь, ввиду отсутствия реальных достижений в сегодняшнем дне, питаются соками прошлого. На почве чего развивается карго-культ.

Минувшим летом Садовое кольцо в Москве было однажды перекрыто под празднование годовщины московской Олимпиады-1980. Раз уж режим отлучен от мирового спорта, то, соответственно, происходит историческая реконструкция важного для страны события. „ Так туземцы тихоокеанских островов, после того как от них улетели самолеты союзников, стали проводить шествия с «самолетами», изготовленными из сена-соломы или чего похуже, — это в чистом виде карго-культ.

И мир имитаций: например, на мероприятие под советским же названием «Интервидение» собирается за деньги массовка, которая должна изображать иностранных гостей в национальных костюмах, болеющих за своих. Такова антиутопия. И все бы ничего, и не к такому привыкал многострадальный и многонациональный советский, а затем российский народ. Но живущие в воображаемом Русском мире, очищенном от мигрантов и заполненном роботами из Гжели и иными вымышленными существами из докладов Малофеева, Караганова, Дугина, еще и обижаются. И пишут доносы. Причем битва идет не только с сегодняшними вызовами в виде прозападных нежелательных либералов-«иноагентов», но и с призраками из прошлого. Например, с Венедиктом Васильевичем Ерофеевым.

Изувековеченный Веничка В РПЦ возмутились — со ссылками, как и в иные времена, на жалобы трудящихся — «героизацией и романтизацией» образа Венички, а именно с появлением «музея Ерофеева» в Петушках рядом с храмом святителя Афанасия, а также «тропы Ерофеева». Как сообщили в РПЦ, «местные жители обеспокоены, что при музее будут увековечены цитаты из произведений Венедикта Ерофеева, что негативно скажется на воспитании подрастающего поколения». «Увековечены»! Да они уже увековечены. Отлиты в граните, в «Слезе комсомолки». Как минимум с того момента, когда в журнале «Трезвость и культура» в 1988–1989 годах была опубликована поэма «Москва — Петушки». Журнал выходил тиражом более 600 тысяч экземпляров, редакция находилась в отличном месте — на улице Чехова, то есть Малой Дмитровке. Не знаю, как решалась коллегами из «Трезвости и культуры» проблема стимулирования творчества, в каждом редакционном коллективе тех лет — по-разному (например, в теоретическом журнале ЦК КПСС «Коммунист», помимо дежурств по номеру, устанавливались дежурства у ближайшего магазина с кодовым названием «три ступеньки»), но до Елисеевского-то от улицы Чехова рукой подать… Тексты были любопытные, в перестроечном духе. Меня, например, заинтриговал заголовок «Самогоноварение-87 и другие. Журналист продолжает расследование».

Безусловно, редакция публиковала «Москву — Петушки», во-первых, по профилю, а во-вторых, в качестве контрпропаганды — мол, вот до чего можно допиться.

Разумеется, в сегодняшних антиутопических обстоятельствах поэма рассматривается, напротив, как пропаганда пьянства и алкоголизма. О чем и доложила Владимирская епархия РПЦ: «…откровенно пропагандирует одну из самых тяжелых и разрушительных страстей — страсть винопития, представляя ее как единственную форму существования и общения». Неужели, начитавшись Ерофеева, пытливая молодежь непременно последует примеру его лирического героя? Какая, однако, в РПЦ вера в силу художественного слова.

Донос на покойного Но главное для Владимирской епархии, которая обнародовала «Заявление по вопросу популяризации творчества и личности Венедикта Васильевича Ерофеева», не совсем этот сюжет, а клевета на русский народ. «Двушечку» за оскорбление чувств уже не дашь, Ерофеев давно помер, да и само его бессмертное произведение написано «на кабельных работах в Шереметьево» осенью 1969 года. Но возвести над скромной могилой писателя величественный Тадж-Махал русской идеологии, оказывается, можно. На негативной основе, на отрицательном примере. Вообще, вся идентичность русских квазипатриотов негативная, она строится от противного: мы не такие, как…

Ладно, мы не такие, как западные люди. Но мы и не такие, как герои Ерофеева. В «Москве — Петушках», впрочем, есть на что обидеться, поскольку это еще и социальная проза, сконструированная на советских идеологических штампах. И звучит она, эта проза, более чем актуально, только персонажи в Веничкином анализе международной обстановки и внутреннего положения поменялись, а суть политики — нет.

Вот поэтому-то и оскорбились радетели Русского мира текстом почти 60-летней давности. За три с половиной года в России поменялось все, а за 60 лет — ничего. В чем-то и похуже стало…

Чтобы повод не казался нелепым и мелким, он увеличивается в размерах до монументального и облекается в обвинительную риторику, ставшую приметой сегодняшнего языка ненависти — закулисные злые силы «возвеличивают», «романтизируют», «героизируют» Ерофеева. Модное слово — «деструктивный». Творчество несет «деструктивный заряд, пагубный для личности и общества». То есть оправдание религиозными мотивами смерти с последующим прощением грехов — это одобряется, а констатация художественными средствами убогости русской жизни при поздней советской власти — «деструктивный заряд».

Кстати, Владимирская епархия рекомендует читать вместо Ерофеева классическую русскую литературу. Я бы на их месте поостерегся: свободолюбивые стихи Пушкина, «немытая Россия» Лермонтова, «Мертвые души» Гоголя (тоже клевета на русский народ, ох, какая клевета), «Горе от ума» Грибоедова, «Преступление и наказание» Достоевского («героизация» убийства старушек?), да весь Герцен, да вся громада Толстого вкупе с его антивоенным, наотмашь, памфлетом «Опомнитесь!». Давно же не читали в епархии весь свод антидеспотической русской литературы и публицистики — вот уж что несет «деструктивный заряд» в антиутопическом понимании. Толстого, впрочем, уже один раз предшественники нынешних радетелей нравственности отлучали от церкви. Не зря интеллигентные собеседники Венички пили «за орловского дворянина Ивана Тургенева, гражданина прекрасной Франции». И вообще литературоведческий анализ, совмещенный с историко-социологическими оценками, хорош: «И вы смотрите, что получается! Мрак невежества все сгущается, и обнищание растет абсолютно! Вы Маркса читали? Абсолютно! Другими словами, пьют все больше и больше! Пропорционально возрастает отчаяние социал-демократа, тут уже не лафит, не клико, те еще как-то добудились Герцена! А теперь — вся мыслящая Россия, тоскуя о мужике, пьет, не просыпаясь! Бей во все колокола, по всему Лондону — никто в России головы не поднимет, все в блевотине и всем тяжело!.. И так — до наших времен!»

«Жертвенный труд» «Искажение национальной идентичности» как «клевета на русский народ», «имеющий богатейшую историю, культуру и традиции, основанные на вере, добродетели и жертвенном труде». Это еще один пункт обвинений. Все вышеперечисленные качества имеет русский народ, успокойтесь уже, как и португальский, гренландский, новозеландский, нигерийский, китайский, американский и, безусловно, духовно и культурно близкий северокорейский народы. Но есть нюансы. Особенно «жертвенным» был труд миллионов в ГУЛАГе. А описанный Ерофеевым «труд» в виде сворачивания и разворачивания кабеля знаком каждому бывшему советскому человеку — от «забора и до обеда», «мы делаем вид, что работаем, вы делаете вид, что платите». Как там в «Москве — Петушках»:

«И до времени все шло превосходно. Мы им туда раз в месяц посылали соцобязательства, а они нам жалованье два раза в месяц. Мы, например, пишем: по случаю предстоящего столетия обязуемся покончить с производственным травматизмом. Или так: по случаю славного столетия добьемся того, чтобы каждый шестой обучался заочно в высшем учебном заведении. А уж какой там травматизм и заведения, если мы